Джон проснулся ранним утром, разбуженный почтовым сообщением о благополучной посадке «Громобоя» на Пустоши-2. Помимо короткой и бодрой записки от Линдена, переданной служебным кодом, он обнаружил в ящике письмо с ремонтной базы и дважды перечитал его, раздумывая над ответом. В письме Джона по-канцелярски сухо просили поторопиться с вылетом и назвать точный срок своего прибытия, но Рессел при всем желании пока не мог сделать ни того, ни другого. Представители государства не спешили забирать рыжего мальчишку, а тот немного освоился в чужом доме и спал, с головой нырнув под одеяло.

Пожалуй, Джон мог обратиться к соседям и поискать кого-нибудь, кто не отказался бы пару дней присматривать за тихим странным ребенком, но эта мысль Ресселу не нравилась: он опасался разговоров, а кроме того, считал, что Энди немало натерпелся страха и без лишних контактов с чужаками. Конечно, для мальчишки Джон оставался таким же незнакомцем, как и все вокруг, но две ночи, проведенные под одной крышей, показали, что бывший пилот и бывший же беспризорник не особенно мешали друг другу. И если несколько дней назад Энди, лишенный скудных проблесков сознания и даже имени, напоминал неодушевленный предмет, который можно было запросто передать с рук на руки кому угодно и сразу же забыть, то теперь Джону волей-неволей приходилось учитывать его интересы. Еще одно переселение наверняка повредило бы и мальчишке, и тем, кто согласился бы его приютить. Энди вел себя непонятно, до сих пор не издал ни единого звука и выглядел, по меркам благополучного поселения, довольно жутко, поэтому Рессел вообще сомневался, что кто-то из горожан всерьез воспримет его просьбу позаботиться о ребенке. Пока Джон справлялся своими силами, однако задержка с вылетом на базу заставляла его нервничать. Снова перечитав письмо, он решил подождать с ответом.

Утро началось неплохо. Мальчишка продолжал крепко спать, а Джон впервые за долгое время как следует вымылся, подровнял бритвой бороду и сделал гимнастику, не давая себе поблажек. Он удовлетворенно подумал, что все идет по графику, и тут же замер, налетевший взглядом на три циферблата собственных часов: теперь для Джона не существовало ни графика, ни заданий к рейсам, ни вызовов на совещания, ни других причин быстро собираться и спешить на станцию, зная, как сложится наступивший день. Рессел настолько не привык быть предоставленным самому себе, что у него закружилась голова. Собранный рюкзак и аккуратно рассортированные лишние вещи напомнили ему о том, что запас неоконченных дел иссяк, а новых не предвидится. После отлета Анны и Линдена Джон ощущал себя чуждым всеобщему оживленному движению и как никогда одиноким. Ему хотелось поскорее запереть за собой дверь, сдать коменданту ключ и никогда уже не видеть ни городка, ни станции, ни тех, кто помнил капитана «Громобоя» одним из лучших пилотов Четвертой. Он вздохнул и уселся на стул, теребя в руках пачку сигарет. Рядом стыл чай в железной кружке.

Проснувшийся Энди убрал с лица нечесаные волосы и прямо с постели перелез на подоконник. Рассветный городок за окном утопал в золотисто-розовой дымке. Над площадью мелькнул силуэт катера. Рессел молча придвинул к мальчишке остатки вчерашней трапезы и кое-что взял сам. Покончив с едой, оба долго сидели в тишине — Энди прижимался лбом к оконному стеклу, а Джон украдкой разглядывал худую сутулую спину, иссеченную длинными белыми отметинами. Судя по всему, ребенка били, а год или два назад он получил сильный ожог, заживший неровным красноватым рубцом. Рессел вздохнул и отвернулся. Жизнь маленького бродяги не закончилась вместе с полетом булыжника по чистой случайности, и случайность эта, намертво спаянная с другими, привела к тому, что Джон потерял работу, а с ней — полноту существования и все знакомые ориентиры. Зато мальчишке повезло: он уцелел и очутился в безопасности. За минувшие два дня Рессел начал видеть в этом нечто вроде утешения, хотя и довольно слабого, чтобы прибегать к нему слишком часто. Но как бы то ни было, избавленный от грязи, паразитов и открытого перелома Энди спал в тепле, нормально питался и прятал под подушкой целых два красивых предмета, причем возня с ними явно доставляла мальчику большое удовольствие, — вот только судьба его по-прежнему оставалась неопределенной. Последнее, впрочем, относилось и к Джону.

Энди застыл у окна. Он почти не двигался и выглядел глубоко погруженным не то в себя, не то в детали незамысловатого пейзажа, который после восхода стал напоминать жизнерадостную картинку из школьной хрестоматии. В центре площади заработал фонтан, и в утреннем воздухе повисла радужная водяная взвесь. На стенах административного корпуса красиво переливалась мозаика. Загадочная натура Энди, наблюдавшего за пробуждением городка, явила Ресселу одну из своих сторон — созерцательную, и Джон, с юных лет не чуждый отстраненной задумчивости, неожиданно понял, что смотрит на мальчишку, сочувственно усмехаясь и находя все больше сходства между ним и самим собой.

По голой спине Энди пробежала дрожь. Рессел достал из люка прачечной выстиранную одежду, аккуратной стопкой сложил ее на край стола и отправился во двор, на ходу вынимая зажигалку и сигареты. Когда он вернулся, Энди натягивал кофту, пытаясь просунуть голову в рукав, — это, надо сказать, получалось у него неважно.

— В целом все правильно, — одобрил Джон и помог ему одеться, после чего каждый занялся своими делами. Рессел допил холодный чай и обошел чисто прибранное жилище, закрывая дверцы и ящики шкафов, а мальчик снова прилип к окну — ему нравилось дышать на стекло и рисовать на нем недолговечные закорючки.

Пронзительный сигнал дверного звонка обоих застал врасплох. Издавна повелось так, что все, кому мог понадобиться Джон Рессел, громко стучали в стену или сразу принимались вызывать его по внутренней связи. У пилотов и техников Четвертой лишние правила приличия были не в ходу, и потому неожиданный звонок слегка его встревожил. Подумав первым делом о каком-нибудь чрезвычайном происшествии, Джон открыл дверь и с удивлением отступил назад: на пороге стояла директор Нуба.

— Доброе утро, капитан Рессел.

— Не капитан, — поправил Джон. — Пока я просто Рессел, — и прибавил в уме: «А может, и насовсем».

Директор Нуба непонимающе взглянула на него, но переспрашивать не стала.

— Комиссия из отдела образования уже в школе, и я пришла за мальчиком.

Все встало на свои места.

— Да, конечно, — Джон пропустил директора в комнату и поинтересовался: — А как проходит эта процедура?

— Так же, как и всегда: специалисты устанавливают контакт с ребенком, задают вопросы, оценивают поведение, проводят несложные тесты. Все результаты фиксируются в протоколе, потом дается заключение, и на его основании ребенка отправляют либо в школу с общей программой, либо в коррекционное учебное заведение того или иного типа. Все зависит от того, есть ли у ребенка особенности и насколько они выражены.

— Ясно, — буркнул Джон и подумал, что все это ему хорошо знакомо: разнообразные освидетельствования перед вступительными экзаменами, затем осмотры раз в семестр, позже — военно-врачебная экспертиза в госпитале и, наконец, внеочередная медкомиссия для гражданского летного состава, после которой Джон больше не мог скрывать плачевное состояние своего колена и, утратив надежду как-то выпутаться из обстоятельств, написал в кабинете у Вентора Далена заявление об уходе.

На лестнице послышался топот, и в комнату влетел взъерошенный Петер Димитров.

— Их там двое, директор Нуба третья, ну а присутствовать в качестве наблюдателя придется мне, — скороговоркой сообщил он. — Не то чтобы мне было нечего делать, но все остальные заняты — у беременной пациентки начались роды, а тут еще какой-то пятилетка едва не выпил до дна бутыль растворителя. Здравствуйте, Джон. Как дела — у вас и у него? — Петер указал подбородком на Энди, безучастно ковырявшего подоконник.

Рессел мысленно выругал некстати вздрогнувшую боль в ноге. После некоторых колебаний он решил поделиться с Наирой всем, что узнал о мальчике за последние сутки, хотя и помнил скептическое отношение к юному беспризорнику, которое директор, даже не взглянувшая на него, высказала с самого начала.

— Петер, на пару слов, если можно. И вас тоже, директор Нуба, — Рессел шагнул в общий коридор и продолжил:

— Первое: он молчит, но не глухой.

— Это мы и так уже знаем, — заметил Петер и уселся на подлокотник жесткого дивана.

— Второе: скорее всего, он понимает речь, и в его поведении прослеживается определенная логика. Долго объяснять, почему я так считаю. Я бы попробовал, будь у нас достаточно времени, — сказал Рессел и сразу понял, что совершил ошибку: в глазах Наиры промелькнула смесь разочарования и усталости, характерная для занятого человека, вынужденного не в первый раз опровергать чужие бездоказательные рассуждения.

— Третье: мальчик умеет рисовать сложные фигуры и делает это вполне осмысленно. Петер может это подтвердить. Я бы хотел, чтобы комиссия узнала обо всем этом до того, как увидит ребенка. Нужно хотя бы попробовать дать ему возможность учиться, — закончил Джон и умолк.

— Простите, Рессел, но я буду доверять врачам и своим коллегам, а не пилоту, — сказала директор.

— Если бы пилоты не превосходили ваших коллег в аналитических навыках и наблюдательности, они бы не могли делать свою работу.

Рессел не хотел грубить Наире, но, как и в прошлый раз, это выходило само собой. Директор неожиданно посмотрела на него с сочувствием.

— Послушайте, вы два дня провели с ним в одной комнате и радуетесь тому, что он хорошо себя вел — то есть не слишком вас беспокоил и не доставлял вам неудобств. А ведь не беспокоить вас он мог по самым разным причинам. Например, потому, что он воспринимает мир фрагментарно и вы для него попросту не существуете — как и я, и стажер Димитров, и все другие. Или потому, что он живет в режиме непредсказуемых скачков между активностью и полной апатией. Вы преувеличиваете признаки нормы, которые заметили в мальчике, и недооцениваете его проблемы.

Рессел пожал плечами. В словах Наиры была доля правды.

— Не стану спорить. Я сказал вам все, что хотел. Как поступить дальше — дело ваше.

С той же угрюмой сдержанностью Джон пытался отсрочить списание «Громобоя» на очередном собрании летного и технического состава, но потерпел неудачу и больше не проронил ни слова. Вспомнив этот эпизод, Рессел раздраженно убрал со лба выбившуюся из пробора прядь и подумал, что надо бы постричься.

— Наша задача — передать ребенка под опеку государства, — объяснила Наира. — Он будет учиться в меру своих способностей, а меру эту определят специалисты.

Петер вскочил с подлокотника и решительно сказал:

— Если честно, я уже устал от всего этого. Я приехал сюда работать, а не заниматься одним только этим пареньком. Да, жизнь у него несладкая, но никто из нас в этом не виноват. Поселиться здесь он все равно не сможет. И потом, мы же все обсудили заранее, разве нет?

Он вернулся в комнату и заговорил с мальчишкой.

— Здравствуй, дружище. Интересно, что там снаружи, правда?

Энди не шевельнулся. Он бросил рисовать невидимые закорючки на стекле, и его палец с неровно обгрызенным ногтем застыл на середине воображаемой линии.

— Пойдешь со мной прогуляться? — спросил Петер.

Мальчишкина кисть опустилась и спряталась в рукаве безразмерной кофты. С другой стороны к подоконнику приблизилась директор Нуба.

— Пора идти, нас ждут, — напомнила она, как будто не замечая Энди.

Практикант взял мальчика за плечи и мягко развернул к себе.

— Послушай, я же говорил, что ты не сможешь здесь жить. Сегодня ты должен лететь туда, где о тебе позаботятся. Никто не сделает тебе плохого, пойдем.

Мальчишка рванулся из его рук, соскользнул на кровать и лег ничком, зарывшись в одеяло.

— Ну вот, — огорченно сказал Петер и пощекотал голую пятку. — Ничего страшного еще не случилось, а ты уже боишься. Энди, если ты не пойдешь сам, я суну тебя под мышку и понесу.

Энди втянул ступни под одеяло и притворился мертвым. Петер пожал плечами.

— Ладно, — он обернулся к Наире, — а вы что скажете? Неужели обследование ребенка в таком состоянии даст адекватные результаты? По-моему, нет. Было бы лучше, если бы эта комиссия поднялась сюда и посмотрела на него, когда он более-менее спокоен.

Директор качнула головой.

— Членам комиссии не предписывается входить в жилые помещения. Освидетельствование будет проходить в школе.

— А если он так и будет прятаться в постели? — спросил Петер. — Я не собираюсь насильно тащить его куда-то и доводить до истерики.

Джон, который молча наблюдал за происходящим, стоя у порога, наконец вмешался. Он подошел к кровати и взял Энди на руки вместе с одеялом. Тот почему-то не стал вырываться и затих — суставчатый, хрупкий, дрожащий.

— Все хорошо, — негромко произнес Рессел и перехватил его поудобнее.

Когда он поднимал мальчика, что-то выпало из постельного белья и со стуком отскочило от пола. Петер ловко поймал этот предмет — он оказался прозрачной сферой с корабликом внутри, и сунул ее Ресселу в карман брюк.

Джон поблагодарил его кивком и сказал:

— Давайте попробуем так, если по-другому не получается.

И вчетвером они отправились на улицу. Внизу Рессел осторожно поставил мальчика на землю. Он единственный из всех заметил, как по лицу Энди пробежала легкая тень, и в серых глазах, на миг утративших привычное отрешенное выражение, сверкнуло нечто острое, напряженное, живое. Взгляд беспризорника метнулся по площади и погас: в городке, построенном по классической прямоугольной схеме и состоявшем всего из шести кварталов, было некуда бежать и негде прятаться; обнаружение беглеца было вопросом времени, а не пространства. Несколько мгновений Энди стоял, покачиваясь на носках, затем подтянул свои длинные рукава и поплелся в том же направлении, что и взрослые, которые окружили его с трех сторон, словно взяв под стражу.

— Он же босой, — сказала вдруг шедшая позади всех Наира.

Петер хмыкнул.

— Опытным путем мы установили, что он не умеет носить обувь. Думаю, ваша комиссия видала штуки похлеще, так что не будем о ней переживать.

Забывшись, практикант полез в карман за пачкой сигарет, и Рессел неосознанно повторил его жест. Директор Нуба сердито одернула обоих:

— Нельзя ли отложить ваши дурные привычки на потом?

Двухэтажное здание школы, собранное из разноцветных блоков, располагалось на углу площади. Над входом висела гирлянда из лампочек. У стен, почти касаясь подоконников, росли крупные желтые цветы. Школяров распустили на каникулы, и классы пустовали. Представители отдела образования дожидались директора и своего нового подопечного в учительской, похожей на уютную гостиную. Джон быстро оглядел двоих незнакомцев — плотного мужчину средних лет с приятным, но совершенно не запоминающимся лицом, и суровую молодую женщину с такой же высокой прической, как у секретаря канцелярии. В символике гражданских министерств Рессел разбирался плохо, и определить профессии прибывших по значкам и нашивкам на пиджаках ему не удалось.

Завидев Наиру, мужчина поднялся с кресла.

— Вот все и собрались. Отлично, приступим, — с улыбкой сказал он. — Коллега, включите запись.

— Нет, подождите. Здесь должны присутствовать директор Нуба и молодой человек — сотрудник местной медслужбы. А кто, прошу прощения, вы? — поинтересовалась женщина, требовательно взглянув на Рессела.

Тот как раз обдумывал способ незаметно исчезнуть, но Петер тронул его за локоть и сказал:

— Это Джон Рессел, капитан корабля, подобравший мальчика. Позвольте ему остаться.

— Да, пожалуйста, — неожиданно разрешил мужчина. Он, по-видимому, был главным.

Члены комиссии вместе с Наирой заняли кресла у стола в центре комнаты. Петер и Джон расположились на диване возле стены. Энди, которого практикант предусмотрительно держал за плечо, устроился между ними на самом краю — с поникшей головой и крепко сцепленными пальцами. Рыжие волосы неряшливо спадали на грубую ткань его потрепанного наряда, босые ноги скребли пол. Мальчик выглядел несчастным и жалким.

— Давай, дружок, подойди к нам, не бойся, — приветливо сказала женщина.

Энди не отозвался, только ниже опустил голову. Хрустнули сжатые добела пальцы с посиневшими ногтями. Петер Димитров прошептал ему на ухо несколько слов — каких именно, Рессел не разобрал, но догадался, что практикант уговаривал мальчишку встать и сделать пару шагов к столу. Беспризорник дернулся в сторону, толкнул Джона острым локтем и согнулся, будто сломанная шарнирная фигурка. Его плечи дрожали, спутанные волосы липли к мокрым вискам — от страха беднягу прошиб холодный пот. На тонкой шее блестела цепочка мелких капель, и вместе с ними сквозь кожные поры уходили остатки сил.

Рессел вспомнил, как перед выпиской из госпиталя в очередной раз проходил мимо шеренги экспертов и, попытавшись вытереть испарину со лба, с грохотом уронил костыль. Он понимал, что больше не годен к военной службе, и все равно испытал глубокое внутреннее потрясение в тот момент, когда один из врачей зачитал ему соответствующую формулировку. На днях эта мрачная история повторилась — в других декорациях, но с теми же подробностями; Джон до сих пор с содроганием думал о людях, пристально изучавших его коленный сустав, и обо всем, что последовало далее; мысленно возвращаясь к недавним событиям, он словно проваливался в бездонный черный шлюз.