До проводов Анны и Линдена оставалось чуть больше часа. Еще в годы учебы Рессел научился точно контролировать время без приборов, и потому короткий взгляд, брошенный на хронометр, был чистой формальностью. В отличие от напарника, Джон собирался методично и с толком. Оставив поблизости самое нужное с расчетом на то, чтобы провести в городке еще пару ночей, он выдвинул нижний ящик тумбочки и достал пыльный контейнер с потускневшей эмблемой флотского училища на крышке и облупленными углами. Контейнер не открывали около десяти лет, но Джон с первой попытки вспомнил код из двенадцати цифр, некогда призванный оберегать от не в меру любопытных однокурсников кое-какие атрибуты частной жизни: конспекты с вкраплениями личных заметок, небольшой фотоснимок, на котором угадывался женский профиль, и запрещенные к хранению предметы вроде сигарет, печенья, водонагревателя и взрывчатого порошка, сомнительных целей ради позаимствованного в химической лаборатории. Почти все эти вещи давно пропали, а их былое вместилище уцелело, пройдя вместе с владельцем училище, войну, госпиталь, череду случайных пристанищ и смутные времена, когда Джон скитался по задворкам грузовых портов.

Сейчас в контейнере не было ничего, кроме старых фотографий. Джон перевернул изображением вверх первый снимок. Он представлял собой вариацию на тему семейного портрета и отличался столь редким своеобразием, что нарушал едва ли не все каноны этого идиллического жанра. На вылинявшей лужайке у многоквартирного дома выстроились в ряд: Льюис Рессел — залысины, тяжелый подбородок, потертый пиджак, руки убраны за спину; его супруга Лил — небрежная прическа, затуманенный взгляд, воротник платья испачкан помадой, из нагрудного кармана торчит включенное световое перо; Александр — ученическая форма, безупречно вычищенные ботинки, нечто неуловимое в лице и манере держаться выдает почти болезненное сходство школяра с пожилым отцом; наконец, Джон — обиженная гримаса, болячка на губе и мяч, упавший к ногам за секунду до снимка. Серьезность, принужденные позы, ни одной улыбки — все в точности так, как и было в жизни, подумал Рессел и пролистал еще несколько фотографий: группа курсантов у входа в главный корпус училища, какое-то праздничное шествие, толпа в лекционной аудитории. Вид на двухэтажное здание с высокими стрельчатыми окнами. Учебный кораблик выполняет полет по кругу над малым тренировочным полем. Ничего интересного.

Рессел собрался было убрать фотографии на место, как вдруг последний снимок выскользнул из рук и упал на стол. Ближний фронтовой бомбардировщик А-62, раздутый и грузный, устало клонится к земле продолговатым носом и переведенными в нерабочее положение плоскостями. Высокая трава щекочет облезлое брюхо машины. Щуплый молодой человек в форме младшего офицера боевого флота, недавно получивший вторую серебряную звездочку за умение правильно делать страшную и грязную работу, отводит от объектива прищуренные светлые глаза. Неподалеку от стриженой головы молодого человека, нарушая весь патетический замысел фотографа, болтается нога в измазанном краской рабочем ботинке; это Лайдек, прикрепленный к машине техник-рядовой, сидит верхом на фюзеляже и копается в проводах.

Лайдек в тот день копался слишком долго, вспомнил Джон, и поэтому сам он бросил позировать прибывшему из штаба корреспонденту, снял куртку и полез помогать. Порой они трудились над неисправностями вдвоем — с рутинным обслуживанием машины Лайдек справлялся сам, но в более сложных случаях ему не хватало ни опыта, ни знаний, а иногда Джон и вовсе думал, что этот медлительный и рассеянный парень совсем не годился для своей работы. Впрочем, в отличие от некоторых молодых пилотов, имевших привычку свысока смотреть на обслуживающий персонал, Рессел никогда не кричал на своего техника; ему проще было самому засучить рукава и пожертвовать парой часов отдыха, чем тратить силы на бесполезную ругань или дергать дежурную бригаду, как того требовали правила. В те дни Джон оценил всю пользу нудной практики в ремонтном ангаре, целый год изнурявшей курсантов после основных занятий. Написать рапорт с просьбой заменить техника ему не приходило в голову: они с Лайдеком не были приятелями, но их сближали общие промахи, произнесенные в один голос ругательства и то мрачное упорство, с которым оба перебирали системы и блоки поврежденной машины. На вторую неделю знакомства с Лайдеком Джон обнаружил, что тот ждал его из вылетов: других техников обычно вызывали по связи, а Лайдек сам заранее появлялся у нужной платформы и ходил взад-вперед, гремя поясом с инструментами.

«И что же творится там наверху, а?» — безразличным тоном спрашивал он, забирая у Рессела шлем и протягивая взамен помятую жестянку с горячим кофе.

«Ничего особенного», — отвечал Джон, и оба расходились по своим делам: один — строить звено и докладывать командиру о выполненном задании, другой — осматривать машину и латать пробоины, хотя не раз Лайдеку приходилось провожать своего пилота, закинув его руку к себе на плечо, потому что Рессел буквально падал от перенапряжения и усталости.

Три месяца спустя Лайдек погиб при бомбардировке базы силами противника. Рассказывали, будто вместо того, чтобы бежать на помощь пожарным расчетам или хотя бы в укрытие, парень столбом встал посреди поля и смотрел в небо, когда его смело взрывной волной. Лайдека обвинили в трусости. Многие вспоминали об этом эпизоде с презрением, а кое-кто даже воспротивился тому, чтобы горсть песка, в которую превратился техник, захоронили в общей могиле вместе с жетонами сгоревших в бою пилотов. Рессел молча слушал недовольные перешептывания и пытался понять, случайна ли эта нелепая смерть; в итоге он пришел к выводу, что техник тронулся умом и покончил с собой. За Лайдеком водилось достаточно странностей, но все на базе, включая Джона, то ли свыклись с ними, то ли их не замечали — как не заметили и подступившее помешательство. Позже Рессел раз или два наблюдал вблизи, как сходят с ума, и только уверился в своей правоте, но возможность оправдать Лайдека перед сослуживцами была потеряна навсегда.

Рядом кто-то громко хрустнул костями. Джон машинально тронул свое колено и отложил фотографии. Мальчишка наполовину выбрался из-под одеяла и занимался тем, что сгибал и разгибал зажившую руку — он еще не привык, что ею снова можно было пользоваться без ограничений.

— Мне пора, — сказал Рессел. — Я скоро вернусь. Веди себя хорошо, ладно?

Энди склонил голову набок и закрыл глаза. Джон расценил это как согласие и пошел провожать друзей.

Спускаясь по лестнице, он увидел, как из опустевшей комнаты Линдена выносят вещи. Подхватив какую-то коробку, Рессел присоединился к группе техников и вскоре добрался до катера, специально выделенного директоратом для багажа и провожающих. На площади продолжалось застолье: некоторые, не замечая, что виновников торжества давно не видно поблизости, по-прежнему произносили речи и звенели стаканами. Убедившись, что с погрузкой разобрались без него, Джон первым поднялся на борт и занял место возле иллюминатора. На миг ему представилось, будто он уходит в очередной рейс, Линден сидит рядом, а «Громобой», старый трудяга, знакомый до последнего болта, ждет их, готовый к новому полету. Старательно убеждая себя в том, что подлинный порядок вещей именно таков и никакая досадная случайность не может его нарушить, Рессел прислонился лбом к стеклу и задремал.

«Громобой» темной громадой возвышался на платформе в отдаленном секторе поля. Он действительно ждал пилотов, чтобы своим ходом отправиться на вечную стоянку. Линден соскочил с трапа и подал руку Анне, аккуратно спустившейся следом; она переоделась в рабочий комбинезон и заколола волосы, и только маленькое кольцо на ее руке напоминало о недавнем празднике.

— Мы здесь успели все проверить, и не по одному разу. Надеюсь, он нас не подведет, — сказал Линден. — Джон, хочешь подняться в кабину?

— Нет, Линден. Не хочу.

— Извини, старик. Я не сообразил, что для тебя это будет тяжело.

Помолчав, Линден продолжил:

— Нам дают взлет через двадцать шесть минут. Завтра утром сообщим сюда о прибытии, передадим корабль, а потом погрузимся в попутный транспорт и полетим домой.

У трапа собралась небольшая толпа. Анну окружили товарищи по бригаде. Одна из девушек плакала, утирая слезы рукавом нарядной блузки. Новый начальник бригады с недовольным лицом торчал здесь же, по-видимому, ожидая каких-то распоряжений, но про него все забыли. Линден, слегка обалдевший от рукопожатий, поздравлений и прощальных пожеланий, опасливо посмотрел по сторонам.

— Отойдем, что ли… — предложил он, и напарники шагнули в тень «Громобоя». Рессел вынул сигареты, но вспомнил, что у платформ запрещено курить, и сунул пачку обратно в карман.

— Джон, я хотел поблагодарить тебя за все эти годы, — тихо сказал Линден. — Нам с тобой здорово удавалось летать. Сам я никогда не метил в капитаны, но со своего места насмотрелся на разных и знаю, что говорю. Мне с тобой повезло.

— Спасибо, дружище. Мне с тобой тоже. Кажется, я даже иногда тебе об этом говорил. Знаешь, Линден, может, оно и к лучшему, что я больше не буду ни с кем летать.

Джон привалился спиной к заржавленному туловищу «Громобоя» и провел рукой по шероховатой обшивке.

— Да уж, всякое случается, — пробормотал Линден и, подавив неловкость, обратился к другой теме, такой же болезненной и притом неизбежной: — Мы с Анной хотим знать, как сложатся дела у мальчика. Если застанешь конец этой истории, расскажи в двух словах, когда будешь писать нам, ладно?

— Расскажу. Но лучше бы она и не начиналась, эта история.

— Хватит, старик, не ворчи. Все будет в порядке, вот увидишь. Кстати, как прошла ночь?

— Спокойнее, чем я рассчитывал. Парень ведет себя тихо и не мешает мне собираться. Надеюсь, его заберут через день или два, и я смогу улететь на базу.

— Как устроишься и доработаешь до первого отпуска, подумай о том, что мы ждем тебя в гости.

Рессел улыбнулся.

— Обязательно. Мне будет не хватать вас обоих. И его тоже, — прибавил он, снова поглаживая облезлый бок звездолета. — Счастливого пути, Линден. Счастливого пути вам всем.

— Одиннадцать минут! — крикнул кто-то.

На платформе началось движение. Бывший экипаж «Громобоя» оказался посреди тесной компании провожающих. Откуда-то сбоку вынырнула Анна. По рассеянности она дважды пожала руку своему мрачному преемнику. Бригада косилась на него с неприязнью.

— Давай, Джон, выбирайся из этого всего, — шепнула Анна и, оставив торопливый горячий поцелуй на щеке Рессела и увесистый сверток в его руках, исчезла за спинами сослуживцев.

Над полем прозвучал резкий сигнал: собравшихся просили покинуть платформу.

— Держись и береги себя, старик, — дрогнувшим голосом произнес Линден.

Джон молча обнял его, замер на мгновение, уткнувшись лбом в широкое плечо, и пошел прочь, не оглядываясь. Колено глухо ныло: сказывались беспокойная ночь и долгий суматошный день. На самом краю поля Рессел услышал знакомый низкий гул — «Громобой» стартовал с поверхности станции и теперь уносился в пространство, с каждой секундой отдаляясь неумолимо и безвозвратно.

Когда Джон вошел к себе, комната показалась пустой. При щелчке двери заспанный мальчишка выпутался из одеяла и уселся на кровати.

— Привет, — сказал Рессел. — Это снова я.

Пытаясь побороть ощущение горькой утраты, которое настигло его по дороге со станции, он оглядел комнату в поисках незавершенного дела и с облегчением подумал, что не успел перебрать содержимое тумбочки. Вынув из ящика пустой пузырек анальгетика, Джон подумал, что уже четыре дня терпит боль без лекарств, и только сейчас понял, как он вымотан ею, — но весь его запас таблеток валялся где-то в кабине «Громобоя». Найдя лишнюю пачку сигарет, он обрадовался, словно школяр, которому тайком от всех удалось раздобыть курево и по пути домой наглотаться дыма. В мусорный люк полетели черствые сухари, сломанные световые перья и недействительные карты доступа. Когда ящик опустел, в ладони Рессела оказался увесистый прозрачный шар с моделью звездолета внутри — Джон совершенно забыл о нем и даже не сразу вспомнил, откуда взялась эта вещица.

Свет из окна проникал сквозь шар и причудливым радужным пятном падал на стену. Энди повернулся к этому пятну, потом заметил блестящий предмет и державшую его руку. Постепенно тревожный взгляд беспризорника совершил путь от пальцев Рессела до ремешка часов, скользнул по кисти, плечу и расстегнутому вороту рубашки. Джон, в свою очередь, наблюдал за мальчишкой; он начал догадываться, как трудно тому смотреть на человека, если тот смотрит на него в ответ. Их глаза встретились на долю секунды, после чего Энди вздрогнул и напряженно уставился в пустоту.

Неожиданно для самого себя Рессел положил шар на край постели.

— Нравится? Забирай. Мой багаж и без этой штуки тяжеловат.

Цепкие пальцы схватили подарок и утащили его в складки одеяла. Джон хмыкнул и распахнул шкаф. Дела внутри шкафа обстояли неважно: работая в Четвертой, Рессел обходился пилотской формой и не особенно следил за гардеробом, располагая незамысловатым набором повседневной одежды, одна половина которого не годилась для дальнего путешествия, а другая делала Рессела оборванцем почище мальчишки. В глубине полки нашелся комплект военной формы старого образца. Сохранив право носить форму, Джон вынимал ее только в дни государственных праздников и приуроченных к ним официальных мероприятий, где неизбежно приходилось появляться два или три раза в год. Рессел критически оглядел потрепанную куртку и принялся отвинчивать ордена. Ношение наград в неподобающей обстановке он считал верхом неприличия.

Энди, поглощенный созерцанием своих сокровищ, не напоминал о себе довольно долго, но с приближением вечера забеспокоился. Когда он схватил с подоконника пустой контейнер и стал облизывать края, Джон вспомнил, что пациентам медцентра давно раздали ужин, и устыдился своей недальновидности. Сам он в последнюю неделю ел мало — пожалуй, меньше, чем нужно было здоровому человеку не слишком внушительного сложения, — и гораздо острее, чем голод, ощущал потребность в табаке и крепком чае.

Взяв со стола забытый сверток, Джон обнаружил, что перевязанный бечевкой пакет пахнет выпечкой. Внутри лежали свежие лепешки с праздничного стола и разные другие вкусности, а еще — набор резцов по металлу и запаянная банка с домашним вареньем. Прощальный привет от друзей заставил Рессела улыбнуться и снова мысленно пожелать Анне и Линдену счастливой дороги.

— Кажется, тебе опять повезло, — сказал он мальчишке и протянул ему коробку с едой, предварительно вытащив из нее все, что могло нанести вред неокрепшему желудку.

Энди жадно схватил предложенное и зарылся лицом в лепешку; вскоре он вцепился в новый кусок, доедая при этом предыдущий. Джон тоже оторвал себе краешек и налил холодного чаю. Некоторое время оба они жевали в согласном молчании. Рессел думал о «Громобое», совершавшем свой путь в пространстве. О чем думал Энди, и думал ли, было неведомо. Насытившись, мальчишка вяло качнулся из стороны в сторону и упал на подушку. Мгновение спустя он спал крепким сном. Удивившись столь быстрой реакции на обильную пищу, Рессел накинул на него одеяло и поискал в карманах сигареты.

— День прожит — и то хорошо, — сказал он себе и отправился курить.

Внизу отовсюду звучали возбужденные голоса: прибывшие со станции пилоты приставали к соседям с расспросами, кто-то бурно сокрушался о пропущенном застолье, а компания никак не желавших угомониться энтузиастов заняла все скамейки во дворе и распевала печальные песни под аккомпанемент расстроенной мандолины. Завидев это шумное сборище, Рессел свернул в кусты и двинулся к озеру. Дорога шла под горку, и постепенно он ускорил шаг, позабыв про свое колено. Красноватое солнце медленно уплывало за холмы на дальнем берегу. Памятник строителям станции отбрасывал на землю длинную тень.

— Быстро же вы, оказывается, ходите! — крикнул кто-то у Рессела за спиной.

Джон обернулся. К нему подходил Петер Димитров в расстегнутом пиджаке и со сбившимся галстуком. Глаза юноши сухо блестели, темные волосы в беспорядке лезли на лоб, щеки пылали румянцем.

— Надо думать, недостаточно быстро для того, чтобы продолжать водить корабли. А впрочем, кажется, это не я быстро хожу, а вы не слишком твердо стоите на ногах, — ответил Джон и уселся на камень у подножия памятника. Петер протестующе взмахнул рукой и неловко опустился на ступеньку постамента.

— Ну нет, я совершенно трезв. Просто решил проветриться и заодно посмотреть на городское водохранилище. Только что проводил до дома одну свою знакомую, и мы с ней, знаете, поспорили о современной поэзии.

Рессел взглянул на него с ироническим любопытством, но от комментариев удержался. Петер пригладил растрепанные волосы и спросил:

— У вас не найдется лишней сигареты?

Джон протянул ему свою пачку.

— Забирайте хоть все. Это ерунда, конечно, однако я не могу избавиться от ощущения, будто я перед вами в долгу.

— Перестаньте, Джон. Это я должен вас благодарить. Вы на самом деле здорово меня выручили, когда забрали мальчишку. Проверка прошла гладко — меня даже отпустили на праздник. Да, кстати, как идут дела у нашего юного друга?

— Неплохо. В основном он ест и спит, а в перерывах между этими двумя занятиями играет с блестящими предметами, — сказал Рессел. — Сегодня у меня возникло подозрение, что он понимает универсум.

— Я провозился с ним почти неделю, и у меня таких подозрений не возникало ни разу, — отозвался Петер. — Тут не угадаешь. Может, он наконец отходит от своего испуга или начал вам доверять. Знаете, дети — существа непредсказуемые и опасные, хоть с ними и весело.

Рессел молча наблюдал за тем, как горячая чернота медленно ползет от кончика сигареты к фильтру.

— Похоже, когда-то он был нормальным, а потом с ним что-то произошло. Что-то такое, после чего его поведение стало заторможенным. Но что именно это было и как оно случилось, теперь не узнать, если только он не заговорит, — сказал он, когда сигарета истлела. — Я уверен в одном: он не дожил бы до своих лет, если бы действительно играл в прятки с улицей.

— Улица быстро находит и заканчивает все игры, — согласился Петер. — Не нужно даже считать до тридцати. Ладно, не будем гадать. Скоро приедут специалисты и заберут его в интернат. Когда вся эта эпопея закончится, я, пожалуй, пойду праздновать в пивную. Можете составить мне компанию — буду рад.

Рессел усмехнулся.

— Спасибо за приглашение, но я откажусь. Списанный пилот и алкоголь — неудачное сочетание.

— Да, про это я не подумал, — признался Петер и потер виски. — Кажется, завтра у меня будет изрядно болеть голова. Надо бы пойти и лечь спать.

— Петер, у вас развязан галстук, а к брюкам прицепилась колючка, — сказал Джон и прибавил: — Как видно, споры о современной поэзии — рискованное занятие.

Юноша справился с обоими затруднениями решительно и просто: смятый галстук он снял и засунул в карман, а колючку выдрал вместе с лоскутком ткани.

— Вот так я точно выгляжу прилично, — заявил он и походкой более твердой, чем можно было предположить, направился к жилому кварталу. — До свидания!

Джон посидел еще с четверть часа, пока отблески заката не растаяли в зыбкой воде, и побрел домой. Войдя, он не стал зажигать лампу. Энди лежал, вытянувшись на постели, окутанный такой непроницаемой тишиной, что Ресселу сперва показалось, будто мальчишка не дышит. Свет из окна падал на россыпь рыжих волос и пальцы, которые шевельнулись, крепче сжимая уголок подушки. Стараясь не шуметь, Джон разделся и расстелил свой матрас, а потом долго лежал на полу без сна и думал, что у них с мальчишкой довольно много общего: ни тот, ни другой не знали, каким будет завтрашний день, и для обоих единственным, что имело теперь подлинный смысл, стало безразличное ожидание собственной участи.