Джон сидел за длинным столом по правую руку от сияющего Линдена и ковырялся в тарелке, на которую заботливо положил всего по чуть-чуть кто-то из соседей. Рядом Итху Немиру старательно размешивал чай в кружке стеклянной палочкой, неловко держа ее узловатыми пальцами. По случаю праздника старик нарядился в форменный китель, сиявший двумя десятками боевых и гражданских наград. Гости помоложе украдкой бросали на Итху восхищенные взгляды, а тот как будто ничего не замечал, ведя неторопливую беседу с Гаррисом, сидевшим напротив между женой и взрослой дочерью. Счастливая и раскрасневшаяся Анна что-то шептала на ухо подруге. На другом конце стола Петер Димитров держал в каждой руке по бутерброду и откусывал от них по очереди с таким видом, словно это были два последних бутерброда в его жизни. Он уже успел испачкать соусом свой пиджак с нашивкой престижного медицинского университета и познакомиться с хорошенькой соседкой, секретарем управления, предложившей ему пятновыводитель. Юный пилот катера встал, чтобы произнести торжественную речь, не первую и не десятую за сегодня. Она ничем не отличалась от предыдущих, однако гости и молодожены, прослушав ее с тем же вниманием, что и все другие, дружно похлопали автору, а после вернулись к праздничным блюдам и болтовне.

Приготовления начались ранним утром, и задолго до того, как был разрезан свадебный пирог, все приглашенные, не говоря о самих виновниках торжества, сбились с ног, расставляя столы и стулья, раскладывая приборы и разгружая тележки с угощениями из кухонного цеха. День обещал быть пасмурным, но дождя не предвиделось, и празднование проходило под открытым небом. Чтобы рассадить гостей, понадобилось вынести на площадь всю мебель из главной столовой. Линден, одетый в парадную форму грузового флота, чисто выбритый, подтянутый и серьезный, потел от напряжения и прятал в рукаве потухшую сигарету. Анна никак не могла придумать, куда деть целую охапку букетов, и неловко держала ее в руках, пока кто-то не притащил из фойе дворца огромную напольную вазу. Рессел, который кое-как поучаствовал в перетаскивании мебели и теперь бродил вокруг, пытаясь выбрать между желанием остаться незамеченным и чувством долга, велевшим не бросать в одиночестве взволнованных и суетящихся друзей, поддался последнему и принялся ставить цветы в вазу, подрезая стебли ножом. Со стороны проходной появился незнакомый человек в строгом костюме.

— Кажется, сейчас начнется, — пробормотал Линден и уронил окурок в чью-то кофейную чашку.

Анна залилась румянцем. Простое синее платье свободного покроя очень шло к ее распущенным светлым волосам, длинной нитке хрустальных бус на шее и ямочкам на щеках. Линден подал ей руку. Они поднялись по ступенькам дворца и встали рядом. Красивые, рослые, жизнерадостные, в эту минуту они напоминали фигуры с барельефа «Слава мирному труду» на фронтоне здания. Уполномоченный отдела учета населения, прибывший из ближайшего крупного города, торжественно и без лишних проволочек объявил Анну и Линдена супругами и вручил им соответствующее свидетельство. Счастливые и немного смущенные молодожены на мгновение замялись и вместо ожидаемого поцелуя почему-то обменялись крепким рукопожатием, чем вызвали взрыв добродушного хохота.

Вентор Дален зачитал поздравительное послание от директората Четвертой грузовой компании, добавил от себя несколько пышных фраз и отбыл на станцию, выпив за здоровье молодоженов бокал вина и оставив на столике для подарков пеструю коробку; ее содержимым второпях никто не поинтересовался. На этом с официальной частью торжества было покончено, и все уже намеревались перейти к веселью, как вдруг один из отставных пилотов, он же редактор еженедельной местной газеты, пожелал сделать фотоснимок для нового выпуска и долго пытался расставить собравшихся по своему вкусу. Джон, как это обычно бывало с ним из-за роста, сразу скрылся за чужими спинами, но Линден схватил его за плечо и вытащил в первый ряд.

— Не вздумай смыться, иначе я не прощу тебя до конца дней! — сердитым шепотом сказал он.

Рессел — невыспавшийся, лохматый, бледный, одетый в неглаженую белую рубашку и черные брюки, — подумал, что выглядит достаточно уныло для того, чтобы избавить от своей фигуры передний план свадебной фотографии, но молча пристроился рядом с новобрачными.

Соседство с рыжим мальчишкой и общее самочувствие Рессела не располагали к долгим приготовлениям, пусть и ради женитьбы лучшего друга. К тому же несколько раз ночью Джон по необъяснимой причине просыпался с колотящимся сердцем, садился на пол и смотрел на свою занятую постель, направив туда свет прикрытого ладонью фонарика. Он и сам не знал, что именно он ожидал увидеть вместо очертаний человеческой фигуры под одеялом, но не слишком удивился бы, если бы вдруг оказалось, что его странный гость ходит во сне или просачивается сквозь запертые двери. Отчасти Рессел надеялся, что к утру мальчишка исчезнет, а с ним пропадет и тягостное ощущение неопределенности — но этого, разумеется, не случилось.

Когда Джон проснулся от вибрации бесшумного будильника, встроенного в наручные часы, мальчик по-прежнему спал в его кровати, повернувшись на бок и поджав к животу коленки. За окном еще не начало светать. Чтобы компенсировать недостаток сна, Рессел сделал зарядку, вымылся холодной водой и заварил крепкий чай. Примерно через полчаса в дверь постучался Петер, который спал на ходу, но все-таки принес для мальчишки контейнер с больничным завтраком. Не то из вежливости, не то под влиянием возросшей симпатии к юноше Джон предложил Петеру сесть и налил чаю.

«Не вздумайте брать его с собой на праздник, — сказал практикант, грея руки о железную кружку и отчаянно зевая. — Там наверняка будет целый стол всякого такого, чего ему категорически нельзя. Опустим его странное поведение — а неизвестно, как он себя поведет, увидев толпу незнакомых людей, — но не надо забывать о том, что он всю жизнь ел отбросы, чуть не помер от истощения и как минимум еще неделю должен питаться диетической пищей. Если оставить его в комнате с парой интересных вещиц вроде доски для рисования, он сам найдет, чем себя занять».

Разбуженный голосами мальчик жадно проглотил еду и снова затаился в постели. Убедившись, что в пределах его досягаемости нет стирального порошка и лекарств, а также бьющихся, огнеопасных и колюще-режущих предметов, Джон последовал совету практиканта, то есть попросту ушел, заперев за собой дверь. Он догадывался, что мальчишка, скорее всего, проспит до самого вечера, но все равно не мог отделаться от беспокойства и даже думал под шумок ненадолго сбегать домой. К сожалению, каждый раз его останавливало какое-нибудь срочное дело — а дел в этот день для всех находилось в избытке.

Теперь Рессел нервно ерзал за праздничным столом, выбирая подходящий момент для отлучки. Соседи принимали его беспокойные движения за боязнь остаться голодным и уже не в первый раз подкладывали на его тарелку разные блюда. При других обстоятельствах такая заботливость могла бы его позабавить, но сейчас ему с трудом удавалось не разозлиться. Есть ему не хотелось. Рабочие кухонного цеха постарались на славу, но Джон с детства был равнодушен к вкусной еде и питался ради насыщения. Он механически подбирал вилкой куски салата и гадал, знают ли бывшие сослуживцы о его увольнении. Пока никто не задержал на его лице любопытного или сочувственного взгляда, и Джон надеялся, что ему удастся незаметно покинуть городок в ближайшие день-два.

Ресселу с его привычкой избегать собраний и сборищ давно не приходилось бывать среди такого множества людей: десятка три пилотов и техников, кое-кто из диспетчерской службы, складские рабочие, секретарь канцелярии, метеоролог, дежурные с проходных, отдельно — топливная бригада, в полном составе отпущенная с работы. Тем, кто спешил по делам и не мог присоединиться к застолью, давали с собой по куску пирога — он возвышался посреди стола на огромном блюде. Груда подарков продолжала расти. Почетное место среди коробок и свертков занимала миниатюрная модель «Громобоя», сделанная Джоном накануне. Увидев копию любимого корабля, Линден пришел в восторг и долго вертел ее в руках, рассчитывая отыскать на обратной стороне подставки какую-нибудь памятную надпись, но нашел только дату, выведенную крупным твердым почерком: для всего другого Джон был недостаточно сентиментален.

Время от времени кто-нибудь отпускал остроту по поводу наконец-то помывшейся топливной бригады, членов которой всегда можно было отличить по необычайно грязной форме, и техники, в другие дни готовые полезть в драку, заливались радостным хохотом. В отличие от пилотов — многие из них вскоре должны были уйти в плановые рейсы и потому поднимали бокалы с фруктовой водой, эти ребята могли позволить себе вино, а то и что-нибудь покрепче, но дебоширить пока никто не собирался. Праздники в городке вообще проходили тихо: на памяти Рессела серьезный скандал случился один-единственный раз, когда шестеро крепких парней из наземных служб выпили лишнего и надавали друг другу тумаков, попутно свалив с постамента скульптуру на площади. Об этом эпизоде, испортившем чей-то юбилей, говорили чуть ли не год спустя и забросили его только после того, как на смену ему пришло увольнение одного из диспетчеров, показавшего плохой результат на ежеквартальных аварийных тестах. Джон снова подумал о себе и грустно усмехнулся, представив, что сказали бы сослуживцы, если бы узнали об истории с мальчишкой, таблетками и больным коленом.

Между тем рослый техник отставил кружку, вынул из-под стола замысловатый струнный инструмент, примерился и взял звонкий аккорд. Гости сразу умолкли и придвинулись к столу. Очередная поздравительная речь — автору ее стоило проявить воздержанность где-то после третьего стакана — оборвалась на полуслове. Техник о чем-то пошептался с соседом, доставшим флейту, и вдвоем они уверенно и складно заиграли старинную балладу о трагической любви разбойницы и храброго капитана гвардии. От слезливых кабацких песен Ресселу делалось нехорошо — совсем не похожий на отца, он, тем не менее, перенял от него некоторый снобизм и считал себя выше того, чтобы всерьез сопереживать героям подобных историй. Кроме того, Джон знал, что в финале и капитан, и разбойница погибнут по собственной глупости. Впрочем, собравшиеся за столом не были требовательны к сюжету и в дружном согласии пропели все шестнадцать куплетов. Но вот прозвучали последние слова о несчастных влюбленных, и кто-то заметил, что начинать с грустных песен — плохая примета. Гости одобрительно зашумели. Еще несколько человек достали музыкальные инструменты, и возникший на основе дуэта ансамбль грянул быструю веселую мелодию.

— Давно бы так! — закричали со всех сторон.

Открывать танцевальный вечер, который, строго говоря, не был вечером, полагалось новобрачным, и Анна, смеясь, потащила растерянного Линдена из-за стола. Партнер из него был так себе: он постоянно ошибался, вслух подсчитывал шаги и в итоге заявил, что управлять кораблем гораздо проще. Наблюдая за ними, Рессел не смог удержаться от улыбки. На площадь у дворца одна за другой выходили пары. Техник с флейтой бросил игру и церемонно поклонился смешливой девушке в рабочем комбинезоне. Петер лихо отплясывал со своей новой знакомой, то и дело наступая ей на ноги. Директор Нуба протянула руку метеорологу, и тот в смущении последовал за ней. Заведующий складами кружился со своей величественной супругой и выглядел таким же скучным и сонным, как и тогда, когда принимал отчеты о размещении грузов. Горстка молодежи организовала хоровод и затягивала в него всех, кто не обзавелся парой.

Незнакомая светловолосая девушка в расшитой звездами блузе робко тронула Рессела за плечо.

— Почему вы сидите один? Пойдемте тоже танцевать, — предложила она.

Джон качнул головой.

— Благодарю вас, но… — он показал на свое колено и неловко улыбнулся. — Простите. Мне очень жаль.

Итху пришел к нему на помощь и деликатно пояснил:

— Ничего не попишешь, старая рана.

Юный пилот катера — до сей поры он интересовался одними сладостями — быстро дожевал пирожное, вытер пальцы о штаны и возник рядом с девушкой.

— Я буду танцевать с вами хоть до упаду, — решительно заявил он, — только у меня руки липкие, это ничего?

Вдвоем они рассмеялись и через мгновение уже неслись по площади, подхваченные пестрым радостным потоком. Рессел вздохнул и полез в карман за сигаретой. Надо сказать, расстроило его совсем не приглашение, которое он не смог принять, хотя и был слегка польщен.

— Больно отпускать друзей, — негромко произнес Итху, словно читавший его мысли. — Но все-таки чуть легче, если помнить, что они уходят в новую жизнь, а?

— Да, — сказал Рессел.

В его руке теплился тусклый красный огонек, и пепел падал в грязную тарелку. Итху задумчиво смотрел перед собой блеклыми слезящимися глазами. На дне чашки кружилась чайная взвесь.

— Многих я отпустил навсегда, почти всех. Но теперь мне столько лет, что я и сам скоро отправлюсь им вдогонку, — медленно проговорил старик. — И чем дальше, тем больше я этого жду. Особенно когда дни становятся слишком длинными, как сейчас. А ты, Джон, еще довольно молод. Тебе не так уж и много лет. В твоей жизни еще могут случаться неожиданные вещи. В моей — уже никогда.

Он замолчал, размешивая чай, и Джон подумал, что старик стал таким же хрупким, как стеклянная палочка: его некогда крепкие пальцы казались прозрачными, а в лице явственно проступала отрешенная неподвижность — предвестие грядущего покоя. Но Итху был не в том возрасте, чтобы считать смерть печальным событием. Напротив, он ожидал ее с миром и благодарностью к прожитому. Сидя рядом со стариком и вслушиваясь в его неторопливую речь, Рессел ненадолго нащупал внутри себя странное чувство завершенности, какого давно не помнил.

Итху доверительно наклонился к нему и проговорил:

— Знаешь, сынок, это немного жутко — быть таким старым. Ты все равно что ребенок, которого потеряли при пересадке в порту. Все, кто был с тобой рядом, улетели и больше не вернутся, корабли уходят и приходят, а ты сидишь и ждешь, ждешь, ждешь… А чего и зачем ждешь — уже и сам забыл. Ладно, устал я. Пойду к себе да прилягу. Празднества — приятная, но утомительная штука, — заключил он и, лукаво подмигнув Ресселу, принялся осторожно выбираться из-за стола.

Джон огляделся и понял: можно уходить. На местах остались только старики, музыканты и те, кто слишком налегал на горячительные напитки. Когда парням — их было больше, чем девушек, — стало некого приглашать, они принялись плясать друг с другом, нимало этого не стесняясь. Над городом один за другим прошли два грузовых корабля. У края площади Джон увидел Анну и Линдена: держась за руки, они молча смотрели в пасмурное небо, и Рессел подумал, что обоим хочется все бросить и никуда не лететь. Но Анна обернулась к нему и негромко сказала:

— Через два часа, Джон. Не забудь.

— Да, конечно. Я провожу вас до станции, — ответил он и отправился к себе.

Мальчик тихо сидел на кровати, завернувшись в одеяло. Рядом на полу стоял пустой контейнер от завтрака. Услышав щелчок дверного замка, ребенок вздрогнул и быстро спрятал в рукав синий камень, с которым играл, катая его по ладони.

— Это я, — сказал Джон. — И я не собираюсь его у тебя отнимать. Как твои дела?

Ответа не последовало, но Рессел на него и не рассчитывал. Заговорил он только для того, чтобы развеять тревогу, проникшую в его жилище вместе с мальчишкой: привычный порядок вещей был нарушен, по полу гулял сквозняк, и во всем чувствовались небывалые смятение и упадок.

По пути домой Джон захватил в столовой порцию жидкой каши, кисель и суп и теперь поставил все это на тумбочку перед гостем. Тот испуганно подобрался, не решаясь тронуть одноразовые термоконтейнеры, которые отличались от знакомых ему больничных, но запах пищи вынудил его преодолеть замешательство, и он принялся шумно всасывать в себя горячий суп, слизывая брызги с рук и одежды. На бледном лице с заостренными чертами лихорадочно блестели светлые глаза. Рессел, утром не обративший внимания на то, с какой жадностью мальчик бросается на еду, наблюдал за ним с отвращением и жалостью.

Районы вблизи грузовых портов издавна притягивали бродяг, мошенников и прочее отребье, и на стоянках Рессел изредка встречал местных неблагополучных подростков. Он делился с ними пайком или сигаретами, но не мог припомнить, чтобы кто-то из ребят выглядел изголодавшимся до предела: обычно шпана интересовалась не столько едой, сколько мелочью, куревом и разными развлечениями.

Как правило, беспризорники жили отдельными группами среди заброшенных домов, пользуясь покровительством взрослых бродяг и множеством способов добыть пропитание. Служба охраны порядка время от времени устраивала облавы и распределяла пойманных детей по воспитательным учреждениям, и потому в благополучных городах беспризорники почти исчезли, но в поселениях вроде Песочных Далей государственные ведомства занимались лишь тем, что устраивали раздачу продуктов и направляли редких желающих на работу. Должно быть, рыжий мальчишка из-за своих странностей стал изгоем, не имевшим заступников, и всю еду, которую ему удавалось украсть или выпросить у прохожих, отнимали его здоровые и сильные собратья.

Мальчик судорожно глотал кашу, черпая ее из контейнера ладонью. Если не принимать в расчет заживший перелом, то дни, проведенные в медицинском центре, не оказали на него заметного благотворного действия: юный бродяга был все таким же истощенным и несчастным. Разглядывая его, Рессел недоумевал, как он вообще дожил до своих лет на улице — разве что попал туда недавно, умудрившись не погибнуть в первые же сутки. Однако вид мальчишки, его походка в обуви, манера поедать пищу и вести себя в окружении простейших предметов быта говорили против этой догадки. Быть может, он бродяжничал с раннего детства и в прошлом ничем не отличался от других, что позволяло ему до поры избегать опасностей; вероятно, кто-то заботился о нем, но незадолго до встречи с экипажем «Громобоя» мальчишка остался один. Он мог потерять родителей или сбежать от них — точно так же, как и родители могли избавиться от него по собственной воле. Словом, в мире существовала тысяча причин для того, чтобы ребенок любого возраста мог стать бездомным, и все они теперь не имели значения.

Покончив с едой, мальчишка вытер руки о постельное белье и одежду. Джон мысленно застонал: несмотря на то, что машинное отделение «Громобоя» нельзя было назвать чистым даже с натяжкой, а ночевать пилотам доводилось в разных условиях, Рессел не терпел грязи. Мальчик же очень быстро возвращался к прежнему своему состоянию, и для этого ему вовсе не нужно было бегать босым и валяться в пыли. Рыжие волосы неряшливо спадали на плечи, лицо и руки покрылись жирными пятнами. Петер накануне предлагал снова отправить мальчишку в дезинфекционную камеру. Джон вспомнил, как на днях сам был вынужден посетить это малоприятное место, и решил действовать иначе.

— Послушай, — сказал он, подвинув свой стул к кровати. — Ты опять весь грязный. Я вообще не понимаю, как можно жить с такими волосами, ну да ладно. Что, если ты пойдешь и помоешься, а? Давай-ка вылезай.

Джон легонько потянул за одеяло, но сразу понял, что ничего не добьется: мальчишка оцепенело смотрел в стену. Его одежда, еще вчера относительно чистая, превратилась в засаленные тряпки.

— Да уж, только этого мне и не хватало… — пробормотал Рессел, после недолгих колебаний сгреб непрошенного соседа в охапку и притащил его в санитарный блок. Включив душевую кабину в одном из автоматических режимов, он аккуратно брызнул водой мальчишке на руку.

— Это обычная вода, не холодная и не горячая. Ничего ужасного. Дезинфекционная камера хуже, можешь мне поверить, — сказал он.

Ребенок смахнул капли, упавшие в ладонь, и завороженно уставился на блестящие струйки, которые лились сверху. Джон без особых затруднений вытряхнул юного бродягу из одежды, стараясь не смотреть на его тощее угловатое тело. Из длинного рукава со стуком выпал обломок лазурита. Мальчик испуганно дернулся. Рессел подобрал камень и положил на бортик раковины.

— Я же сказал, он твой. Красивый камень, но мне он не нужен. Вымоешься и заберешь. Эта штука отключится через десять минут. Давай, не стесняйся, — Рессел жестом показал внутрь кабины и вернулся в комнату, на всякий случай оставив дверь открытой.

Мальчишка вряд ли умел пользоваться душем, но вода ему нравилась: похоже, его заинтересовали струйки с потолка. Пытаясь рассмотреть их поближе, он как следует вымокнет, получит порцию мыльной пены и выберется наружу слегка отмытым. На это Джон и рассчитывал.

Швырнув одежду беспризорника в люк прачечной, он подумал, что было бы неплохо собрать вещи, пока снова не разболелось колено. Для начала Рессел достал походный рюкзак, с которым прибыл в городок лет десять назад, и погрузил туда запас консервов и походную плитку — по пути всегда найдется, где перекусить, а вот прикрепить к столовой нового работника на ремонтной базе могли не сразу, и Джон, полагавший, что бюрократические процессы во всех точках исследованного пространства протекают одинаково, решил обеспечить себя продовольствием на первое время. Коллекция моделей и набор инструментов были вынуты из-под кровати и уложены в противоударный контейнер. На полу выросла шаткая башенка из планшетов с недействительными инструкциями, прошлогодним регламентом эксплуатации грузовых судов на дальних рейсах и устаревшими техническими справочниками — Джон изучал их на курсах переподготовки: все это нужно было сдать в библиотеку для очистки и перезаписи.

На стене тускло светилась огромная карта периферийных трасс; недавний маршрут «Громобоя» тонким пунктиром тянулся из одного квадрата в другой. Чуть помедлив, Рессел отключил ее и потянул за уголки, заставляя сложиться в небольшой пластиковый квадрат. Карта погасла, но по темной матовой поверхности еще несколько секунд носились цветные точки. Убирая карту в рюкзак, Джон подумал, что черная плоскость, на которой еще мгновение назад виднелись фрагменты пространства с его, Рессела, пометками, в определенном смысле стала символом тихого и бесславного конца его пилотской карьеры.

Доносившийся из санитарного блока шум утих. Мальчик стоял в открытой душевой кабине и разглядывал заблокированный пульт управления. С длинных волос ручьями стекала вода, у слива плавали островки грязной пены. Рессел набросил на мальчика свое полотенце и потянулся в стенной шкаф за автоматической шваброй — последствия купания требовали уборки.

— Одежду получишь назад вечером.

Закутанный в махровую простыню беспризорник взял с раковины свой бесценный камень и направился в комнату, перешагнув через намокшие сандалии. Край полотенца волочился за ним по полу.

— Энди, — негромко сказал Джон ему в спину.

Он никак не мог привыкнуть к этому имени — настолько случайному, что звать им ребенка было неловко, — и поэтому не вспоминал о нем со вчерашнего вечера.

Мальчишка вздрогнул и замер на полушаге.

— Энди, ступай в постель. Простудишься.

На самом деле Рессел сомневался в том, что закаленный улицей беспризорник может легко поймать простуду в жилом помещении, но в комнате сквозило, а перспектива вновь озадачить многострадального Петера Димитрова или — еще хуже — самостоятельно возиться с больным немало удручала.

— Ну же, залезай под одеяло.

Джон говорил больше для себя, не ожидая, что Энди начнет реагировать на чужую речь, и все-таки резкое движение на пороге санитарного блока отчасти доказывало, что мальчишка принял тот набор звуков, который составлял его новое имя, за обращение. Однако его замешательство длилось долю секунды — слишком мало, чтобы проанализировать увиденное: Ресселу проще было думать о поломке двигателя, трудной посадке на незнакомую площадку или даже маневрах вражеских истребителей, но не о том, что творилось в голове у чужого ребенка.

Энди между тем пересек комнату, забрался в кровать и с головой скрылся под одеялом. Подозрение — или озарение — ткнуло Рессела куда-то под ребра.

— А ты понимаешь, что тебе говорят, не так ли? — тихо спросил он.

Из-под одеяла не донеслось ни звука: после активного сообщения с внешней средой Энди захотел побыть один; желая уйти от мира, он прятался или притворялся мертвым. Вероятно, сказанная Ресселом фраза пробудила в мальчишке необходимость размышлять, а размышления, в свою очередь, потребовали темноты и покоя. Дойдя до этого, Джон отказался от продуцирования гипотез, пожал плечами и вернулся к сборам. Теперь, по крайней мере, кое-что прояснилось — или так он думал.