— Интересно, какие они, нынешние курсанты? — через мгновение спросил Линден.

Рессел усмехнулся — впрочем, не слишком весело, и с четверть минуты молча смотрел на таявшую в пальцах сигарету.

— Бестолковые мальчишки в форме, которые думают, что могут все на свете. Знакомо, правда?

— Пожалуй. Я когда-то именно таким и был. Ты тоже, разве нет?

— Может, и был, — ответил Джон, — а может, и не был. Я перестал считать, что могу все на свете, в тот день, когда наш курс получил повестки вместо расписания выпускных экзаменов.

Линден, в силу темперамента не склонный к меланхолии, пихнул напарника локтем в бок.

— Подумай о чем-нибудь повеселее, Джон! В конце концов, в отставку ухожу я, а не ты. Кстати, мой первый учебный день закончился дисциплинарным взысканием — после ужина мне пришло в голову вылезти в окно второго этажа и удрать в город.

— Ровно та же мысль приходит в голову чуть ли не половине новобранцев в любом училище, — вмешался Рессел, — и притом каждый год, и всегда есть испытанные пути…

— Но я-то всего этого не знал! Вот и решил отличиться, — и, убедившись, что Джон больше не станет его перебивать, Линден принялся рассказывать: — С окном я справился, под ним росло дерево, но внизу меня застукал дежурный, и, как назло, в последнюю секунду. Я от неожиданности разжал пальцы, улетел в какие-то паршивые заросли, весь ободрался, нахватал колючек в разные места… Наутро мне объявили выговор перед строем, но куда хуже было чесаться и терпеть насмешки. Надо мной издевались целых два дня, пока кто-то из старших не пришел из увольнения пьяным вдрызг, — и мои похождения сразу забылись.

Джон, едва скрывая раздражение, пытался вспомнить, сколько раз он слышал все это, а Линден тем временем вспоминал одну курсантскую выходку за другой, и все они, надо сказать, были довольно невинны в сравнении с теми, свидетелем или участником которых довелось быть Ресселу. Поначалу Джону случалось бывать и жертвой, но, несмотря на щуплое сложение, он умел постоять за себя, а скоро научился вступаться и за других — когда считал нужным.

— Как-то раз мы с Неряхой Флорусом, тем самым, что вечно получал от офицеров за неподобающий вид, пустили в спальню к первогодкам чернильных ящериц, и нас обоих посадили в карцер, но сначала приказали дочиста отмыть пятна с пола. Потом я неделю не мог оттереть собственные руки, а Неряха — тот и вовсе был похож на шахтера. И какой остроумной нам показалась тогда эта проделка… — Крау расхохотался и решил поведать еще с десяток подобных историй, ненадолго замолкая только ради того, чтобы выбрать следующую.

Но Линден старался напрасно: капитан пропускал его байки мимо ушей, поскольку был вынужден сосредоточиться на собственных проблемах. При подъеме на мост колено вело себя спокойно, а вот спуск едва не закончился новым приступом боли. Джон осторожно ступал по лестнице, стараясь не слишком явно хвататься за перила. Он уже немного жалел, что не остался на корабле: на улице стояла такая же духота, как и в кабине. Резко, почти мучительно захотелось пить. От жары или от таблеток, Джон не знал.

— Ну а ты чего молчишь? Ни за что не поверю, что ты был тихоней, — обратился к нему Линден — он вдруг вспомнил, что за все годы совместной работы ни разу не слышал от напарника рассказов в подобном духе.

Джон улыбнулся.

— Тихоней я не был, но с тобой мне не сравниться.

Пока Линден болтал, железнодорожная ветка, вдоль которой шагали напарники, свернула влево и пропала за воротами завода стройматериалов, а ряды складских помещений по обе стороны насыпи сменились невысокими жилыми домами, построенными из пористого желтого камня. Первый этаж одного из таких домов, темного не то от времени, не то от грязи, был отведен под закусочную. Заведение называлось «Шуруп с левой резьбой» и явно пользовалось успехом: на двери поминутно бренчал колокольчик, а из открытых окон доносились возбужденные голоса, звон посуды и приятные ароматы. Переглянувшись, оба напарника молча решили, что последняя деталь достойна не меньшего внимания, чем странное название, и зашли внутрь.

— Куда отправимся? Я бы хотел купить что-нибудь для Анны, — сказал Линден, покончив со второй порцией супа. — Ну, какой-нибудь сувенир или редкую вещь — в память о своем последнем рейсе и как подарок на свадьбу. Здесь ведь разрешена частная торговля.

— Купи новую модель пылесборника. Только не здесь, а в нормальном государственном магазине, — посоветовал Джон и, поразмыслив, добавил: — Или посудомоечный автомат — раз уж вы решили жить вместе, грязной посуды станет вдвое больше.

Крау чуть не подавился.

— Вообще-то в таких случаях женщинам дарят кольца. И кольцо я уже купил — превосходное, серебряное, с кусочком хрусталя.

— Вот видишь, теперь тебе точно нужен пылесборник. Он полезнее в хозяйстве, чем десяток колец и целая витрина сувениров.

— Да, дружище, с таким подходом ты точно встретишь старость в компании кучи пылесборников, — протянул Линден, дожевывая булку.

— Не факт, но все лучше, чем в одиночестве или со сварливой старой женой. Ладно. Пойдем, раз тебе так хочется, за покупками.

В городе и впрямь торговали повсюду. Палатки со сладостями, передвижные холодильные шкафы и тележки со всякой всячиной стояли на каждом шагу. На главной улице по фасадам домов сплошными полосами тянулись вывески, и разнообразная публика — пилоты, техники, подростки-школяры, бортпроводницы пассажирского звездолета, туристы во главе с экскурсоводом — неторопливо прогуливалась от одного заведения к другому, разглядывая витрины. У развалин старинной городской стены этот пестрый поток просачивался в ворота и отдельными струйками растекался по переулкам, двигаясь мимо музея, кофеен, антикварных лавок, ветхих жилых построек и прочих образцов местной архитектуры многовековой давности, чтобы снова слиться в разноцветное море на площади, схлынуть в нескольких кварталах подальше и растаять на подступах к трущобам.

Покинув, наконец, закусочную, напарники добрались до рынка и чуть не потеряли друг друга в толпе. Прилавки по обеим сторонам тротуара ломились от всяческих безделушек, сувениров и украшений. Как и ожидалось, Линден застрял среди крупных морских раковин, изящных браслетов из медной проволоки, кусочков горной породы и стеклянных бус, нежно звеневших на ветру. Здесь же были законсервированные и помещенные в прозрачные сферы листья экзотических растений, выращенные в пробирках кристаллы, миниатюрные закупоренные бутылки с живыми водорослями и цветными пузырьками, засушенные насекомые, крошечные серебристые колокольчики, предназначенные для вплетания в волосы. Линден метался от одного торговца к другому и воодушевленно перебирал всю эту дребедень, то и дело окликая Рессела:

— Послушай, у Анны серые глаза, как ты думаешь, ей это пойдет?

— А это?.. Ну нет, это мне не нравится.

— Да ты только посмотри, в жизни такого не видел!..

Джон, и без того раздраженный жарой, суетой и необходимостью поминутно уворачиваться от чужих локтей, тащился вслед за напарником, равнодушно глазел на разложенные по прилавкам сокровища и только пожимал плечами. Куртка давно была расстегнута, майка промокла от пота. В довершение всего Рессел допил воду, вытянул из пачки последнюю сигарету и, не видя вокруг ничего похожего на табачную лавку, окончательно пожалел, что согласился покинуть корабль.

— Линден, ты гуляешь по этому рынку в сотый раз, а ведешь себя не лучше, чем отпущенный на каникулы школяр, — проворчал он.

— Может, и в сотый, но раньше я не выбирал подарок любимой женщине, — возразил Линден, — а от тебя никакой помощи не дождешься.

— Это же твоя любимая женщина, а не моя.

— На, погляди на эту штуковину и подожди хоть пару минут! — и Линден сунул напарнику стеклянный шар. В центре шара, заполненного прозрачной жидкостью, помещалась фигурка исследовательского звездолета.

Это была небольшая хитрость: конечно, Линден постоянно бывал в общежитской комнате Рессела и хорошо знал его небольшую коллекцию моделей — полтора десятка миниатюрных старинных кораблей. Впрочем, к собирательству, как и ко всему прочему, кроме работы, Джон относился без трепета и страсти. Его коллекция пополнялась редко, от случая к случаю, и хранил ее Рессел не на полках и не в специальной витрине, как полагалось порядочному любителю миниатюры, а в ящике под кроватью. Несколько истребителей и бомбардировщиков времен Последней войны Рессел изготовил собственноручно; у Линдена тоже имелся один такой — он получил его в подарок от напарника на прошлый день рождения.

Джон, готовый отмахнуться от очередной безделушки, поднес шар к глазам, и кораблик начал медленно вращаться, взметнув шлейф крошечных пузырьков. На корпусе виднелись ряды иллюминаторов, наглухо задраенный люк в хвостовой части ничем не отличался от настоящего, и даже сопла двигателей слегка отклонялись, когда кораблик совершал виток. Увесистый, но не тяжелый, шар приятно лежал в руке и оставался прохладным, хотя все вокруг буквально плавилось от жары. Вещица нисколько не походила на местные сувениры грубой работы, чем в конце концов и понравилась Ресселу.

— Линден, ты воспользовался моей слабостью, но не надейся, что я забуду про время и перестану напоминать о нем тебе, — заметил он и, мысленно успокаивая себя тем, что покупка одной бесполезной вещи автоматически избавляла от его всех последующих соблазнов, без торга положил на прилавок сумму, названную продавцом.

Линден между тем больше жестами, чем словами, сторговался со смуглой старухой, которая непрестанно дергала себя за кончик седой косы и говорила на незнакомом наречии. Он с торжеством показал Джону длинную нить хрустальных бус, на что Рессел сказал:

— Кажется, не ты один считаешь, что остался в выигрыше.

Линден обернулся: старуха хрипло смеялась, и на ее сухой ладони блестела целая куча монет.

— Ну и пусть, — ответил он беспечно. — Вряд ли она сильно меня обдурила. Пойдем лучше поищем теперь упаковку для моего подарка.

— Я бы лучше поискал сигареты.

Но Линден заприметил в окне ближайшей лавки груду всевозможных шкатулок, ящичков и коробочек и, нетерпеливо махнув Джону рукой, скрылся за дверью.

— Буду ждать тебя здесь. Пять минут, не больше! — крикнул ему вслед Рессел и, купив у проходившего мимо лоточника пачку самых дешевых сигарет — их он обыкновенно и курил, пристроился на скамейке у входа.

Натруженное ходьбой колено снова напомнило о себе болью — пока еще терпимой, но Рессел знал, что скоро станет хуже. Он мог не ждать. Достаточно было расстегнуть нагрудный карман, чтобы в руках сам собой оказался пузырек с безвкусными желтоватыми таблетками, но принимать третью за сутки дозу анальгетика Рессел не решился. В последний месяц он и без того слишком часто обращался к этому средству, и вплоть до полета на Песочные Дали оно действовало безотказно и быстро. Но если поначалу для прекращения приступа хватало одной таблетки, то позже приходилось раздраженно и в спешке вытряхивать на ладонь уже по две, а потом и по три. Здесь размышления о содержимом пузырька теряли отвлеченный характер и грозили коснуться темы не просто неприятной, но и запретной — по крайней мере, для пилота, не желавшего терять лицензию. Поэтому Джон вынул из кармана зажигалку и закурил. Сигареты были плохим обезболивающим, однако позволяли слегка отвлечься и ничем при этом не рисковать.

Светловолосая молодая женщина, одетая и причесанная по местной моде, присела на соседнюю скамейку и, окинув Рессела внимательным взглядом, улыбнулась. Джон рассеянно улыбнулся в ответ и отвернулся. Быть может, в другое время он и не стал бы пренебрегать знакомством; он давно привык и к заинтересованным взглядам, и к улыбкам, которые ни к чему не обязывали и вместе с тем могли быть истолкованы не то двусмысленно, не то, напротив, слишком однозначно. Рессел знал, что нравится женщинам, но мыслил достаточно трезво, чтобы не списывать это на счет своих исключительных достоинств: прямая спина, подтянутая фигура, нашивки капитана грузового флота — ничего особенного, но в государстве, где пятая часть населения не так давно была уничтожена войной, все перечисленное само по себе служило поводом для внимания, и удивляться здесь не приходилось. Увы, дальше нескольких встреч и пустых разговоров дело заходило редко: при близком знакомстве Джон поневоле производил впечатление очень сдержанного и скучного человека, и порой это его расстраивало.

Но сейчас Джона волновало другое: жара, некстати разболевшееся колено и Линден, который застрял среди пыльного старья и наверняка готовился выложить за какую-нибудь ненужную вещь половину месячного заработка. По-хорошему, стоило бы пойти и поторопить его, но Джон только мельком взглянул на часы с тремя циферблатами и пустой экран коммуникатора, позволявшего связываться с диспетчерами порта и отслеживать очередность вылетов. Спешить пока было некуда — капитан «Громобоя» просто привык перестраховываться. Закуривая вторую сигарету, Джон подумал о том, что отставка Линдена и списание корабля неизбежно приведут к переменам и в его собственной жизни. Линден Крау был хорошим пилотом, прекрасным товарищем и настоящим бродягой — правда, с появлением Анны бродяжий дух стал понемногу угасать, да и возраст постепенно брал свое. В конце концов пилот, как и любое судно, имел определенный запас прочности, и стоило считаться с тем, что рано или поздно он заканчивался.

Рессел случайно стряхнул пепел на брюки и мысленно выругался. Он так и не смог забыть о боли в колене. Ненужная покупка — шар с моделью — неудобно оттягивала куртку. Джон вынул его, переложил в брюки и снова потянулся к нагрудному карману, где лежал пузырек анальгетика; достаточно было потянуть застежку, чтобы достать его, но Джон решил подождать, пока станет хуже; еще он немного надеялся, что хуже все-таки не станет, хотя и мыслил себя пессимистом.

Напарник все не возвращался. Джон опять нервно тронул часы и попытался представить свою трудовую жизнь в Четвертой без Линдена. Конечно, Линден очень любил поговорить за работой, но Рессел, не выносивший чужой болтовни, на удивление легко смирился с этим недостатком напарника. К тому же, будучи в хорошем настроении, Джон с удовольствием его слушал. Иногда они часами спорили о разных вещах, давно упустив из виду предмет, положивший начало спору, но чаще Рессел не реагировал на подначки товарища и молчал, предоставив тому право болтать за двоих. Во всем, что касалось работы, напарники понимали друг друга с полуслова, и каждый из них доверял другому не меньше, чем самому себе. Впервые встретив Линдена, Джон не рассчитывал получить от нового второго пилота ничего, кроме казенной вежливости, однако после первого же совместного рейса вдруг выяснилось, что им непременно нужно обсудить все, о чем Линден, стремясь получше узнать замкнутого капитана, начал говорить на борту. Так они сначала оказались в одном углу курилки, потом — на соседних местах в столовой, и домой им тоже было по пути, и все это время Линден рассказывал какие-то невероятные истории, а Джон шагал рядом, не перебивал, удивлялся своему терпению — и ему, в общем-то, нравилось.

Взаимный интерес довольно скоро сменился дружбой, чему не помешала даже извечная настороженность Рессела: текучка первых послевоенных лет и постоянная возня со стажерами приучили его придирчиво следить за чужой работой и не привязываться ни к кому из тех, с кем приходилось делить пульт управления. До знакомства с Линденом Джон уже несколько лет работал в Четвертой, досрочно прошел аттестацию на первый класс и был назначен капитаном «Громобоя», летать на котором отказывались буквально все. «Громобой» Джону пришелся по душе, а вот из кандидатов на должность второго пилота не понравился ни один: в первый же месяц Джон прогнал из кабины троих стажеров, чем укрепил свою репутацию конфликтного и неуживчивого типа. Ну а потом кресло второго пилота «Громобоя» занял переведенный откуда-то в Четвертую Линден Крау, и с ним Рессел неожиданно быстро нашел общий язык. Теперь Линден сидел в этом кресле в последний раз, «Громобой» в последний раз отправлялся в рейс, а Джон тер ладонью больное колено и с грустью думал о том, что в его возрасте будет не так-то просто сработаться с новым напарником и привыкнуть к новому кораблю.