— Ну что, дружище, нам стоит пойти прогуляться? — спросил Линден Крау, пилот Четвертой грузовой компании, и потянулся за рюкзаком.

— Тебе, может, и стоит, — со вздохом ответил сидевший за пультом управления Джон Рессел, — ну а я слишком устал, чтобы шататься по жаре.

Потрепанный «Громобой», один из старейших кораблей Четвертой, прибыл на Песочные Дали в десять часов утра по абсолютному времени. «Громобой» должен был оставить в порту груз — контейнеры с инструментом — и привезти на базу приписки партию строительных блоков из местного минерала для нужд городка Четвертой. Из-за плотного потока судов стоянка в порту могла затянуться надолго. Позади остались два перелета, погрузка без возможности отлучиться с корабля и утомительная процедура оформления документов. На «Громобое» имелся спальный отсек с двумя откидными койками, но Линден, по горло сытый отдыхом на борту, считал, что поспать в духоте под крики рабочих и грохот погрузочных машин все равно не выйдет. Он хотел выбраться в город, пообедать и пройтись по рынку. Оставалось убедить напарника покинуть корабль и вдвоем отправиться подальше от посадочной платформы.

— Пошли, старик. Что за радость торчать здесь? Эх, нельзя сейчас как следует отметить мой выход в отставку и еще кое-какие события!.. Но ничего, дай только вернуться, — и Линден мечтательно улыбнулся, наверное, вообразив уютную столовую в городке для работников Четвертой и прощальную пирушку, на которую непременно будут приглашены все друзья, приятели и соседи.

Высокий, крепко сложенный, он едва помещался в проходе между кабиной и техническими отсеками. На его широком, чисто выбритом лице — приятном, хотя и простоватом, — крупными мазками лежал румянец, голубые глаза сияли спокойным добродушием. Крау неделю не был на службе: он улаживал разные формальные вопросы, связанные с выходом в отставку, и Джон, все это время работавший с ребятами из резерва, успел по нему соскучиться.

— Так ты уверен, что это и есть твой последний рейс? — поинтересовался он.

— Последний, старик. Хватит с меня рейсов. Давай уже, собирайся.

Мимоходом Линден заметил, как Джон отправил диспетчерам порта автоматический отчет о состоянии корабля и заблокировал пульт: это означало, что в город напарники действительно отправятся вдвоем — правда, Рессел мог еще немного поворчать для приличия.

— Ну-ну. За год я слышал об этом четырежды, — сказал Джон.

— Поверь, дружище, больше не придется: прошение об отставке принято и подписано. Да к тому же с ухом у меня и впрямь непорядок. Врачи, конечно, любят придираться, но слышать я стал похуже, факт. Мне остались тут кое-какие заботы, а потом и домой.

— На Патею? — спросил Рессел, вспомнив название родной планеты напарника.

Тот кивнул.

— Лет десять не был, представь, а?

— Да, немало. Насовсем или как?

Линден смущенно улыбнулся.

— Всю жизнь говорил: дыра дырой, пустыри да карьеры. А теперь так и тянет туда, аж не верится. Дом отремонтирую, а там посмотрим. Я вообще-то не один лечу, — помолчав, признался он. — Анна тоже со мной. Сам понимаешь, наверное, останемся.

— Вот как! — воскликнул Рессел, подумав про себя, что именно к этому все и шло. — Поздравляю, Линден. Покоя в доме и звезд над крышей, как говорится. Будьте счастливы. И когда же ты собираешься стать женатым человеком?

— А сразу же, как вернемся. Кстати, я никому пока об этом не говорил, ты первый, — растроганный Крау пожал протянутую руку напарника и предложил: — Наладим хозяйство — бери отпуск да прилетай! Посидим с тобой, вспомним всякое…

— Например, тот самый рейс на Леду, когда ты подрался с какими-то дурными молодчиками и втянул в это дело меня, — отозвался Рессел. — Я бы с удовольствием, но до отпуска мне далеко.

— Ну, далеко-то далеко, а я считаю, приглашение принято. Мы с Анной будем рады гостям. Знаешь, все больше понимаю, как надоедает болтаться без твердой земли под ногами. Теперь-то все станет по-другому — я давно этого хотел. Ну а ты? Что ты себе думаешь, а? — неожиданно спросил Линден.

— О чем это я должен думать?

— Ты прекрасно знаешь, о чем я, Джон. Мы с тобой почти ровесники: выходит, еще год-другой, и ты получишь право на отставку по собственному. Я-то понимаю, что сам ты ни за что не уйдешь, ну а медикам на это плевать, они найдут повод высадить тебя из кабины. И что тогда? Будешь и дальше торчать один?

— Об этом я думаю редко. И на здоровье пока не жалуюсь.

Джон вручную заполнял бортовой журнал, вписывая в колонки крупные символы единой технической кодировки. Линден усмехнулся.

— Мое плечо кое-что помнит. Должно быть, у твоего колена память не хуже.

Перо в последний раз коснулось поля, оставив в специальной ячейке таблицы личный код экипажа, и скрылось в нагрудном кармане форменной куртки Рессела.

— Как видишь, хожу на своих двоих.

— А мне кажется, порой тебе приходится нелегко.

Джон со стуком задвинул журнал в нишу под приборной доской и, резко развернувшись в кресле, смерил напарника пронзительным взглядом.

— Если ты забыл, напоминаю: я капитан корабля, а ты второй пилот, и потому дружеские советы начнешь давать мне после возвращения, когда официально станешь заслуженным ветераном Четвертой. А пока воздержись, ладно?

Крау тут же сник.

— Хватит, хватит, не бурчи. Думаешь, я совсем голову от радости потерял? Кто знает, что из этого выйдет. Может, у меня там и дома никакого нет. Сосед на письмо не ответил. И Анна — откуда я знаю, как ей все это понравится? Она-то и предложила лететь вдвоем на пустое место. Я сразу сказал, это, мол, плохая идея. Но нет, уперлась: зачем, говорит мне, столько ждать, чтобы потом снова расстаться? Прошел почти год, как мы вместе, а видимся урывками…

Вмиг пожалев о сказанном, Рессел хлопнул друга по плечу.

— Не говори ерунды, Линден. Раз уж Анна как-то умудрилась полюбить такого бродягу, как ты, бытовые неурядицы ей точно будут нипочем.

— Да, на это отважится не всякая женщина, даже если она техник двенадцатого разряда, — согласился Линден и снова погрустнел. — Все-таки нам с ней ко многому придется привыкнуть.

Рессел кивнул. Он слишком хорошо знал напарника, чтобы понять: расставание с любимой работой не пройдет для того даром, невзирая на все мечты о семье и спокойной неторопливой старости.

Большую часть жизни Линден Крау, чьи некогда черные волосы изрядно поредели и приобрели дымчатый оттенок, а тренированное тело утратило былую ловкость, провел в кресле пилота. Юношей, к началу Последней войны едва окончившим летное училище, он попал в штурмовую группировку флота, где получил широкий узловатый шрам на плече и две малые государственные награды. После ранения Линден был признан негодным к службе и некоторое время работал инструктором, потом сменил военную форму на синюю спецовку с эмблемами грузового флота, которую с тех пор не снимал. За годы в грузовом флоте он повидал всякое. Однажды Линдену в одиночку удалось предотвратить крупную аварию, а когда он выпивал что-нибудь покрепче, то принимался рассказывать байки о брошенных экипажем кораблях, странных голосах в эфире и даже клялся, что однажды сам встретил «Идею» капитана Фохта, лет сто назад или около того пропавшую вместе со всем экипажем. Линден любил дальние рейсы и давно потерял счет точкам пространства, в которых ему доводилось бывать. После выхода в отставку ему предстояло отказаться от старых привычек, освоить скучный быт и день за днем бороться с тоской по прежним дням. И все же он сказал бы, не раздумывая: оно того стоит, особенно если знакомые по виду из кабины звезды теперь восходят над родной крышей, а рослая, светловолосая, сохранившая с юности звонкий голос и порывистую быстроту движений Анна ставит на подоконник огни в память о тех, кому не суждено вернуться из боевых вылетов и мирных рейсов.

Мысленно прибавив к этой картине стол, горячую похлебку и гостей, ждущих, пока хозяин осушит кружку и начнет рассказывать о своих похождениях, Джон улыбнулся и подумал, что о судьбе напарника можно не слишком беспокоиться. Линдену, пожалуй, хватит и такого незамысловатого счастья.

Сам Рессел не тянулся к семейной жизни, предпочитая случайные знакомства и прочие способы разнообразить холостяцкую жизнь — об этих способах он не распространялся, но был ими вполне доволен. Не радовала его и мысль вернуться на родину, одну из крупных густонаселенных планет Ближнего Пояса, где о родительском доме напоминало лишь название квартала в типовом городке, некогда имевшем статус научного центра. Матери Рессел почти не помнил. Гораздо больше семейных дел ее интересовали редкие вирусные заболевания, и в конце концов она умерла, нелепо заразившись скоротечной лихорадкой от какого-то экипажа в портовом карантинном пункте. Джону тогда было всего шесть, и научные достижения матери, увековеченные в блестящем труде о природе одного из видов той самой лихорадки, нисколько его не утешили. Отец, инженер проектного бюро, после смерти жены окончательно ушедший в чертежи и расчеты, к пятидесяти годам угас после долгой болезни, а старший брат Александр, выпускник математического факультета, был мобилизован в техническую часть и с середины войны числился пропавшим без вести. Одно время Рессел пытался его разыскать. Он тосковал по брату, с которым, однако, не был дружен, и даже испытывал перед ним своего рода вину, но постепенно смирился с утратой и перестал посылать запросы в поисковую службу.

Недавно Ресселу исполнилось сорок девять. Ниже среднего роста, худощавый и жилистый, с правильными чертами суховатого лица, он все еще выглядел довольно молодо — глубокая складка между бровей, выдававшая привычку хмуриться, и пара седых прядей, затерявшихся в расчесанных на пробор светлых волосах, были не в счет. Старомодная прическа и небольшая аккуратная борода придавали его облику подчеркнутую сдержанность. Прямой взгляд ярких зеленоватых глаз, опутанных почти незаметной сеткой мелких морщин, обычно таил в себе нечто ироническое, хотя, как замечали коллеги, в последние месяцы все чаще становился усталым и отстраненным, выдавая внутреннее напряжение, характерное для человека, слишком погруженного в раздумья о том, достаточно ли хорошо он делает свое дело. Сам Рессел, впрочем, не сознавал недостатков этого состояния, считая его полезным профессиональным качеством. Его организм по-прежнему справлялся с нагрузками и непростой работой. Единственным напоминанием о возрасте и необходимости рано или поздно сменить род занятий оставалась сверлящая боль в колене; иногда она усиливалась — но все же не настолько, чтобы заставить Рессела всерьез подумать об отставке.

Конечно, Линден кое в чем был прав, намекая на походку напарника, но Рессел старался не обращать внимания на старую рану и добился того, что о ней не вспоминали врачи. Он слегка прихрамывал и давно забыл, когда в последний раз лихо спрыгивал с корабельного трапа, но в кабине «Громобоя» все это не имело значения — скорость реакции, опыт и знание всех систем корабля неизменно оказывались важнее. Правда, в этот раз, благополучно пройдя предрейсовый осмотр и уже сидя за пультом, Рессел вскользь подумал, что колено ведет себя неважно, однако две таблетки анальгетика — пузырек всегда лежал в кармане куртки — быстро избавили Джона от боли и дальнейших опасений.

— Да уж, здесь жарче, чем снаружи, — сказал Крау. Он подставил ладонь под щели охладителя воздуха и выругался. — Я давно подозревал, что эта штука не справляется. Пойдем на воздух, старик. Сваришься тут заживо, и что я тогда буду делать?

— Хорошо, хорошо, я согласен. Только не забывай смотреть на часы.

Джон заблокировал дверцу кабины и стал медленно спускаться вниз. Где-то под коленной чашечкой возникло знакомое ощущение, предвещавшее затяжной приступ боли; воспоминание об этой боли едва не заставило Рессела плюнуть на все и отправиться в спальный отсек, но затем Джон подумал, что им с Линденом больше не придется бродить вдвоем по чужим городам, и осторожно ступил на трап.

Снаружи суетились рабочие, шумели погрузочные машины. Среди грузовых звездолетов новейшей серии «Громобой» выглядел настоящим страшилищем — почти черный, с заплатами, пятнами, потеками ржавчины на обшивке, он скорее напоминал списанный экземпляр, чем ходовое транспортное средство, и все-таки пилоты удовлетворенно переглянулись: несмотря на возраст и некоторые особенности систем управления, в работе «Громобой» был не хуже любого из современных кораблей аналогичного класса, уступая им разве что грузоподъемностью.

С пешеходного мостика, соединявшего порт с одной из городских улиц, открывался вид на северную часть грузового сектора. «Громобой» внизу и чуть в стороне одиноко темнел на фоне сияющих серебристых громадин серии «Л». Он был построен еще в те времена, когда звездолетам давали собственные названия. Теперь эта старинная традиция ушла в прошлое, и «Громобой», как и все прочие корабли грузового флота, имел свой многозначный номер, под которым числился в реестрах. Но гордое имя, начертанное на бортах знаками универсума поверх полустертой красной звезды, по-прежнему бросалось в глаза, хотя краска поблекла и начала отваливаться.

— Красавец, да? — спросил Крау.

— Еще бы, — отозвался Джон и, помолчав, произнес: — Боюсь, этот рейс окажется последним не только для тебя.

Линден выронил незажженную сигарету.

— Джон, ты серьезно?

— Я слышал, его должны были списать лет пятнадцать назад, но тогда дело обошлось капитальным ремонтом. Правда, его все равно чуть не списали, но тут удачно подвернулся я — ну, эта история тебе известна. Теперь комиссия окончательно решила, что наш раритет совсем износился и вдобавок берет мало груза. Я бы с ними поспорил, ты знаешь, но кто мне разрешит. Во второй раз этот номер провернуть не выйдет. С нынешним начальником эксплуатации я не в дружбе, а решение окончательное и пересмотру не подлежит.

— Паршивая новость. Я-то привык считать, что он, в отличие от нас, всегда будет в строю. Выходит, оба мы отправляемся в отставку…

Линден любил свой корабль. Он помнил каждую отметину на обшивке «Громобоя», мог часами расхваливать преимущества его оригинальной конструкции и знал историю машины так, будто сам летал на ней с момента постройки, — а с этого момента прошло без малого восемьдесят четыре года, срок почти небывалый. Ни один из кораблей экспериментальной серии, построенных в тот же период, что и «Громобой», уже не использовался для регулярных рейсов. До того, как перейти в собственность Четвертой, грузовик сменил с десяток владельцев и пережил два капитальных ремонта. Однако записи о поломках в бортовых журналах встречались редко, а единственная за долгую жизнь «Громобоя» авария произошла по вине экипажа. Старый звездолет был единственным в своем роде, и оба нынешних его пилота хорошо это понимали — как понимали и другое: любая машина рано или поздно вырабатывает ресурс и отправляется в лом.

— Да, похоже, в последние дни я был слишком занят собой и не замечал ничего вокруг, — вслух подумал Крау.

Рессел щелкнул зажигалкой и неожиданно улыбнулся.

— Ты погоди расстраиваться.

— Хочешь утешить меня тем, что переплавленных останков нашего красавца хватит на половину нового «Л»?

— Ну, кажется мне, до переплавки дело не дойдет. А если «Громобой» твердо встанет на землю среди такого же антиквариата, что ты на это скажешь?

— Неужели его сумели пристроить в музей? — удивился Крау. — Вот уж не думал, что Четвертая станет этим заниматься.

— Четвертая здесь ни при чем. Все благодаря усилиям отдельных энтузиастов.

Насмешливые искорки в глазах Рессела выдавали как главного и чуть ли не единственного энтузиаста его самого, но от подробного рассказа о сложностях, которыми сопровождались попытки дать «Громобою» вторую жизнь, Джон удержался.

— Музей, конечно, был бы лучшим вариантом, но, понимаешь, для реставрации корабля нужны немалые средства. Пока за это некому браться.

— Хочешь сказать, что кто-то найдет деньги и отправит запрос на «Громобой» через год или два? О нем забудут, как забыли о сотнях кораблей с неповторимой историей.

— Верно, а год простоя под открытым небом совсем его добьет. Ничего подходящего поблизости не нашлось. Пришлось связаться с дирекцией одного учебного заведения.

Линден, во второй раз мысленно проводивший «Громобой» на переплавку, только отмахнулся, но Рессел спокойно продолжил:

— У них есть кое-какая старинная техника, и, надо сказать, за ней неплохо следят. Ты когда-нибудь слышал про Пустошь-2?

— Кажется, в годы нашей молодости там готовили истребителей. На что им сдался грузовой корабль?

— Там есть инженерный факультет. Его начальник не прочь показать своим курсантам нестандартное оборудование, а заодно сохранить для истории «Громобой», — пояснил Джон. — Когда-то он написал работу о кораблях той серии. Видимо, интересуется ими до сих пор. Вообще я не знаю, что из этого выйдет, но после возвращения сам отведу «Громобой» на Пустошь. Четвертая не против. Жаль, ты не составишь мне компанию.

— Да, старик, вам с ним придется меня простить. У меня скоро будут совсем другие дела. А знаешь, Пустошь-2 — не худший вариант, если подумать, — сказал Линден.

Конечно, он еще не был спокоен за дальнейшую судьбу своего «Громобоя», но теперь в участи корабля наметилась некоторая определенность.