Мальчик лежал на койке, вновь с головой завернувшись в одеяло. Наружу торчали босые ступни с трещинами на пятках. Застарелую грязь не взяла двукратная обработка концентрированным дезраствором. Джон, который еще на прошлой неделе имел привычку ежедневно до блеска чистить обувь, подпиливать ногти, расчесывать волосы на пробор и сразу после рейса, даже падая от усталости, идти в душевую, брезгливо поморщился. Стоять было тяжело, и он присел на край пустой кровати.

Петер хлопнул себя по лбу.

— Вот незадача: у него есть только больничная рубашка. То, что было на нем, с позволения сказать, надето, я отправил в утилизатор.

— И правильно — все равно эта ветошь никуда не годилась, — отозвался Линден.

Двери с тихим шипением разъехались, пропуская Анну и техника из ее бригады. Техник опустил на пол большой контейнер, небрежно помахал рукой, приветствуя всех разом, и ушел.

— Анна! А я все гадал, куда ты подевалась. Что это у тебя такое?

— Я тоже подумала, что мальчик остался раздетым, и одолжила на вещевом складе благотворительную корзину, — объяснила Анна. — Правда, ее пока никто не перебирал. Придется порыться в ней и вернуть назад все, что не подойдет.

По традиции жители городка передавали в так называемую благотворительную корзину старую, но все еще пригодную к использованию одежду и домашнюю утварь. Добровольцы сортировали собранное, а корабли Четвертой вместе с основным грузом доставляли посылки в населенные пункты, которые нуждались в гуманитарной помощи. Контейнер с игрушками, школьной формой и детскими вещами обычно отправлялся в ближайшее аграрное поселение, где на одну семью в среднем приходилось по три ребенка. Но в этот раз Анна решила, что поношенная одежда нужнее мальчишке с Песочных Далей, и просто забрала корзину целиком — скорее всего, без разрешения.

— Какая ты молодец, — восхитился Линден. — Оказывается, ты все придумала, пока мы тут болтали.

— Да, именно, пока вы болтали, — сердито ответила Анна. — Помогайте! Вы что, думаете, я одна все это разберу?

Линден сунул руку в контейнер и вытащил серый сверток.

— Кажется, здесь брюки от военной формы. И носки разного цвета.

— Неудивительно, что их пожертвовали на благотворительность, — пробурчал Петер, откладывая в сторону разбитые рабочие ботинки. — Я бы их просто выбросил.

— Нет, друзья мои, так ничего не выйдет. Если вы станете все это рассматривать, мы и к рассвету не управимся, — сказала Анна и принялась было энергично копаться в вещах, как вдруг часы на ее запястье издали несколько, сигналов.

— Я совершенно забыла: мне нужно встретить нового начальника бригады, показать ему станцию и вообще ввести в курс дела. Будет некрасиво, если я опоздаю, так что разберитесь без меня, — сказала она, и через секунду ее уже не было — длинная коса и серое платье мелькнули в дверном проеме.

Линден беспомощно огляделся и вытер мокрый лоб.

— Ну и с чего мы начнем? Я же ничего в этом не понимаю.

— Тоже мне задача — одеть ребенка, — фыркнул практикант. — Это еще так, мелочь. У меня трое младших — два брата и сестра, и я возился с ними до самого университета. Учитесь, — и Петер со свойственной ему прямотой добавил: — Вам это скоро понадобится.

— Точно, — сказал Крау, и лицо его прояснилось.

Решивший хотя бы раз в жизни воспользоваться плохим самочувствием и ничего не делать Рессел просто сидел и наблюдал за остальными. Его собственный наручный хронометр с тремя циферблатами — Джон по-прежнему не снимал его и на ночь — молчал уже третьи сутки: теперь Джону некуда было торопиться.

Время от времени Рессел посматривал на груду постельного белья, под которой скрывался мальчишка. Тот почти не шевелился: если не знать о его присутствии, издалека можно не заметить. Вот Анна, кажется, и не заметила. Что ж, мальчик придумал неплохой способ то ли прятаться от мира, то ли просто его не видеть. А может быть, он, как и сам Джон до определенного возраста, считал, что эффект закрытых глаз имеет обратную силу: раз мне никого не видно, значит, никому не видно меня. Хорошая штука. Жаль, на исходе пятого десятка она совсем не работает.

— Вот уж не думал, что стану заниматься чем-то подобным, — признался Линден. — Конечно, всякое случалось, но рыться в старье, подыскивая одежду ребенку, — такого у меня еще не было.

— С моей работой можно ждать всего. А это, по крайней мере, лучше, чем приводить в чувство буйного ремонтника с алкогольным отравлением или зашивать наживую того же ремонтника, потому что анестезия противоречит его религиозным убеждениям, — рассудительно сказал Петер.

Джон усмехнулся. Похоже, к окончанию учебы парень приобрел немалый опыт и был вовсе не тем зеленым неумехой, каким показался Ресселу при первом знакомстве. Мальчишке с его переломом явно повезло: вряд ли годы спустя он будет страдать от болей в суставе.

— Первую практику я проходил в службе неотложной помощи на машиностроительном гиганте, — пояснил юноша, словно отвечая на мысли Рессела. — Так полагается, и неважно, какая у тебя потом будет специальность. Веселые были дни.

— А я в первую практику был техником на летном поле и однажды здорово напортачил, — произнес Линден и стал рассказывать о том, как ему влепили двойной выговор за пропущенную неисправность.

Очередная посылка с вещами улетела со станции неделю назад, и в контейнере лежал разный невостребованный хлам. Однако на дне кучи нашлись потрепанные синие брюки, сшитая из грубой серой ткани кофта с непомерно длинными рукавами и почти новые детские сандалии. С задачей одеть мальчишку Петер легко справился в одиночку: он аккуратно вытащил его из-под одеяла, усадил на койку и несколькими уверенными, но бережными движениями поместил его тощие руки в рукава, а ноги — в штанины. Миг — и рыжая голова высунулась наружу; широкий ворот сполз, оголив плечо. Мальчик воспринял одевание с тем же безразличием, с которым переносил все медицинские процедуры. Его реакция на одежду и новые ощущения ограничилась тем, что он выпростал кисти из рукавов, пошевелил растопыренными пальцами и тут же спрятал их обратно.

— Отлично, — похвалил Петер. — А теперь встань и пройдись, — и он легонько потянул ребенка за плечи.

Казалось, мальчишка понял, что от него требуется, — или сам захотел слезть с надоевшей койки. Он постоял, вытянул носок и попытался ощупать пол пальцами ноги, а потом сделал несколько шагов боязливой походкой человека, впервые в жизни надевшего обувь. Желтые сандалии болтались на узких ступнях. Петер присел перед мальчишкой и потуже затянул ремешки.

— Ну что, так удобнее? — спросил он.

Ребенок молчал. Его глаза скрывались за падавшими на лоб нечесаными волосами.

— Хорош, — сказал Линден.

— Да, сойдет, — согласился Петер.

Рессел думал иначе, но говорить ничего не стал. Мальчишка выглядел чуть лучше, чем вчера, — но все равно ужасно. Бесконечно далекий от людей, наблюдавших за ним с расстояния вытянутой руки, он застыл между рядами пустых коек, теряясь в объеме зала. Рыжие пряди, снова грязные, падали на ссутуленные плечи, рукава кофты, на четверть пустые, свисали почти до колен, и Джону казалось, будто на самом деле мальчик давно не был живым, но почему-то продолжал стоять, прислоненный к невидимой опоре. С улицы в окна затекали сумерки. Энди опустил голову и обхватил себя скрещенными руками. По стене метнулась изломанная тень, и Джон вдруг понял, что именно не давало ему покоя.

Спустя полгода после начала оккупации войска очистили от захватчиков часть освоенной поверхности Маруги, небольшой промышленной планеты, третьей от светила в одной из приграничных систем. Это была первая успешная операция подобного масштаба, в результате которой освобожденный центральный город стал главным опорным пунктом в дальнейшей борьбе за территорию планеты. В те дни в новостных сводках впервые зазвучала робкая надежда — Рессел хорошо помнил, как из колонки громкоговорителя, чудом уцелевшей на развороченной площади, сквозь шум и треск доносились обрывки далекого торжественного сообщения, переданного во все административные единицы, а сам он стоял, привалившись к усталой искалеченной машине, и жадно пил из фляжки теплую воду с привкусом ржавчины. Кружилась голова, и город, с четырех сторон черневший в руинах, продолжал разваливаться на куски у Джона перед глазами. По площади бродили пилоты доверенного Ресселу звена — трое из четверых, возбужденные и пришибленные пережитым, и он беспрестанно искал их взглядом. В толпе людей, одетых в военную форму, терялись ошалевшие, худые и оборванные горожане, месяцами не покидавшие убежищ; их было совсем немного. Ближние бомбардировщики наносили точечные удары по энергостанции, двум портам и военным объектам, щадя жилую застройку, но избежать серьезных разрушений и потерь среди мирного населения не удалось. Позже стало известно и другое. Наибольшее число жертв оставила не бомбардировка, а карательная акция, напоследок устроенная захватчиками: около трехсот местных жителей были заперты в подвале школы и отравлены газом. По распоряжению штаба личный состав частей, освободивших город, на время стал похоронной командой. Два дня на улицах разбирали завалы, жгли костры и копали траншеи. На вынесенной из здания школьной доске записывали имена тех, кого смогли опознать. Извлеченные из подвала тела складывали на ступенях корпуса. Спускаясь по этим ступеням с пожарным багром на плече, Джон Рессел перешагнул через тонкую детскую кисть с почерневшими пальцами, а потом наклонился и укрыл ее краем брезентового мешка.

— Стажер Димитров, куда вы запропастились? Вас ждут на послерейсовый осмотр! — прогремел селектор.

Петер ткнул закрепленную на воротнике куртки кнопку связи.

— Бегу! — крикнул он и повернулся к мальчику. — Запомни, Энди: это Джон Рессел. Тебе придется пойти с ним и во всем его слушаться. Он тебя не обидит. Хорошо? А потом ты отправишься туда, где ты будешь жить. Я потом тебе все расскажу, не сейчас. Попозже.

Джон подумал, что в этих наставлениях нет нужды, но Петер проговорил каждое слово, серьезно глядя на мальчика. Тот молчал, и было видно, что он все сильнее и сильнее сжимается, словно сдавленная с двух сторон пружина.

— Дружище, пойдем с нами, — сказал Линден.

Ребенок отшатнулся и спрятался за спину Петера, тем самым впервые дав понять троим взрослым, что среди них есть тот, кому он хоть немного доверяет.

— Проклятье!.. Да меня точно вышибут с работы, — пробормотал практикант и присел на корточки, снова заглядывая мальчишке в глаза. — Энди, пожалуйста. Тебе надо уйти отсюда, а завтра я обязательно приду тебя проведать.

Джон встал, потирая колено.

— Петер, вы все равно уже везде опоздали. Проводите нас до дверей, а дальше разберемся. При вас он хотя бы сдвинется с места.

Мальчишка и в самом деле позволил Петеру вывести себя наружу, а когда перед ним простерся вечерний город с красными разводами заката на горизонте, он застыл, мгновенно забыв о высоком нескладном юноше в медицинской форме. Быстро темнело. В небе вспыхивали новые и новые звезды, серебристо переливалась огнями близкая станция, прямые улицы, залитые мягким рассеянным светом фонарей, уходили вдаль, туда, где поблескивало водохранилище. Катер, готовый через несколько секунд аккуратно коснуться платформы у проходной, описал широкую дугу над площадью и включил посадочный прожектор.

Линден тронул напарника за локоть.

— Джон, прости. Я, наверное, пойду. Анна возвращается этим рейсом, а с ней этот их новый начальник. Она просила меня разузнать, куда его поселят, а я опять забыл. Я к тебе еще зайду сегодня.

— Ладно.

И они с мальчиком остались вдвоем. Энди — теперь Джон мысленно называл его так — смотрел в небо: должно быть, ходовые огни кораблей и ярко освещенная станция напомнили ему порт Песочных Далей в ночное время.

— Пойдем, нам пора, — тихо сказал Джон, и мальчишка побрел за ним, неловко переставляя ноги в жестких сандалиях.

Но и в такой обуви трудно было отстать от Рессела, заметно хромавшего в этот вечер. Войдя в общежитие, они поднялись на третий этаж. Джон открыл дверь и зажег свет. Энди остановился на пороге. Согнутым локтем он смахнул волосы с лица, оглядел комнату и качнулся с пяток на носки, не решаясь переступить границу чужого жилища.

— Давай, заходи, не стесняйся, — велел Рессел и подбородком указал на стул.

Руки его были заняты: он перетряхивал свою постель, мучаясь вопросом, понадобится ли мальчишке свежее белье, и в конце концов подумал, что не понадобится: одежда Энди никак не могла оказаться чище, чем старое одеяло, под которым Джон отсыпался после рейсов, — пропахшее, как и все его вещи, табаком, недорогим одеколоном, топливом и спертым воздухом кабины.

— Спать будешь здесь.

Для себя Джон бросил на пол походный матрас — в сущности, ему было все равно, где спать, а делать это он умел чуть ли не стоя.

Условный Энди шаткой походкой проследовал в комнату и стал осматриваться, на всякий случай держась поближе к двери. Наблюдавший за ним Рессел обнаружил одну деталь, грозившую в недалеком будущем сильно усложнить мальчишке жизнь: с него в буквальном смысле сваливались брюки. О том, насколько это неудобно, Джон, который все детство донашивал вещи за рослым старшим братом, знал по собственному опыту. Он распахнул шкаф, перебрал свои ремни, взял тот, что был с пряжкой полегче, и ножом укоротил ремень до нужной длины, определив ее на глаз.

— Завтра вденешь, а сейчас спать.

Убирая нож обратно в тумбочку, он наткнулся на синий камень, глянцевито блестевший при свете лампы. Джон вынул его и повертел в руках. Мальчишка стоял у стены. Его лицо снова скрылось за растрепанными волосами, и непонятно было, смотрит он на Рессела или нет.

— Кажется, это твое, — сказал Джон и протянул ему осколок лазурита. — Ну или будем считать, что твое.

Мальчик схватил его пальцами, не коснувшись чужой ладони, и крепко зажал в кулаке. На миг Ресселу показалось, что он поймал его взгляд — быстрый и удивленный.

— Давай, Энди, ложись и спи. Уже ночь, а дети, насколько мне известно, спят по ночам. Да и я обычно тоже.

Мальчишка прямо в сандалиях забрался в постель, с головой укрылся одеялом и притих. Джон выключил свет и некоторое время сидел за пустым столом, уронив голову на руки. Снаружи окончательно стемнело. Кто-то коротко стукнул в дверь.

— На улицу пойдешь? — донесся из коридора приглушенный голос Линдена.

— Пойду.

Рессел нашарил в кармане пачку сигарет и вышел. Линден дожидался его внизу.

— Джон, я хотел тебе кое-что сказать. Тебе сейчас нелегко, и, может быть, это немного тебя обрадует. Ты говорил мне, что нашел последнее пристанище для нашего «Громобоя», а потом все завертелось, и стало ясно — если кто и приведет его туда, этим пилотом будешь не ты.

Он помолчал, стряхивая пепел на край каменной вазы, в которой росли цветы.

— Так вот, мы с Анной слегка изменили планы. Не планы даже, а наш маршрут. Мы отведем его на Пустошь-2. У Анны есть лицензия второго пилота. Правда, она уже несколько лет не сидела за пультом, но пару дней назад я посмотрел, как она управляется с тренажером. Оказалось, весьма неплохо, так что мы справимся. Ну и ребята из резерва нас подстрахуют. Я уже оформил в директорате все разрешения и документы на списанное судно.

— Вот чем ты занимался, наплевав на все прочее, — пробормотал Рессел. Неожиданный шаг напарника и растрогал, и огорчил его. Вспоминая события прожитого дня, он грустно сказал:

— Знаешь, Линден, было бы лучше, если бы ты столь же упорно придумывал, что нам делать со всем, что получилось в итоге. Ладно, что теперь говорить. Спасибо, дружище.

— Это ерунда, старик.

Рессел присел на скамейку и подумал, что в эту минуту они с Линденом похожи на двух курсантов-первогодков, сбежавших из казармы покурить после отбоя.

— Всегда хотел узнать: Линден, почему ты зовешь меня стариком? — спросил он. — Ты же старше меня.

Крау в темноте пожал плечами.

— Да я и сам не знаю. Так сложилось. Наверно, дело вот в чем: мне всегда казалось, будто мы знакомы от начала мира, а еще ты был такой придирчивый и серьезный, когда я впервые отправился с тобой в рейс. Вредный, я бы даже сказал. И ворчливый.

Джон улыбнулся.

— Поэтому меня не любили стажеры. Я и сам их до сих пор не люблю. Кстати, я нашел у себя в ящике камень — помнишь, тот синий, — и отдал его мальчику. По-моему, он обрадовался.

— Интересно, откуда он у него. Похоже, он все-таки стащил его у этого торговца. Хотя кто знает, как там все было.

Рессел поднялся и отряхнул руки.

— Честно говоря, я не уверен, что когда-нибудь хотел бы узнать о том, как там все было. Для забот мне хватит и сегодняшнего дня.

Линден шумно вздохнул и выбросил окурок.

— Все мои заботы, как ты знаешь, в дне завтрашнем.

— И он совсем скоро наступит — смотри.

Вдвоем они проводили взглядами катер, доставивший со станции последнюю на сегодня группу пилотов. В здании управления погасили свет. Уборочная машина, шелестя, проползла по тротуару.

— Тогда до завтра, Джон.

— До завтра, Линден.