Все трое спустились вниз и направились к зданию медицинского центра. Никто не знал, как поступить, и каждый втайне надеялся, что нужная мысль придет в голову другому. Линден казался растерянным, Петер мрачно молчал, Джон старался не обращать внимания на боль в колене и думал о том, что судьба рыжего беспризорника не решится сама собой, как бы того ни хотелось причастным к делу взрослым. Идея устроить в местную школу совершенно дикого ребенка при свете дня показалась Джону глупой: директорат, школьное начальство и родители учеников наверняка ее не одобрили бы. К тому же, понаблюдав за мальчиком накануне, Рессел начал подозревать, что ни испуг, ни побочное действие лекарств, ни осознанный отказ разговаривать не относились к подлинным причинам его упорного молчания, а отсутствие интереса к людям и прочие странности вынуждали допустить, что ребенок нездоров и едва ли способен учиться. Оставив до поры эти упадочнические соображения при себе, Джон заговорил первым:

— Я видел рабочий план на ближайшие две недели. Рейсов на Песочные Дали в нем нет.

Линден взглянул на него с удивлением.

— Да даже если бы они и были, как ты себе это представляешь, старик? Высадить мальчишку в порту, похлопать по плечу на прощание и сказать: «Дружище, подлечился — теперь ступай обратно»?

Джон тихо выругался.

— Линден, ты сам должен был об этом подумать, когда протаскивал его на борт за моей спиной.

— Вам-то что, вы оба уже в отставке, — угрюмо сказал Петер. — Если кто-то и пострадает из-за всей этой неразберихи, этим кем-то буду я. Полковник Харшл не зачтет мне практику и выгонит отсюда, университет отзовет мои лицензию и диплом, и мне придется наняться техником на мусоровоз, ну или куда-нибудь в этом роде, а заодно порвать все отношения с родственниками. Они, представьте себе, не простят мне такого позора.

— Да здесь весь город знает, что полковник Харшл может выгнать кого угодно из своих подчиненных и в любую минуту. Для этого даже не обязательно в чем-то провиниться, — неосторожно заметил Линден, рассчитывая успокоить юношу.

— Легко вам говорить, — взвился тот, — с вас уже спрашивать нечего!

Все шло к беседе на повышенных тонах, и Джон, который сейчас и сам был готов послать обоих своих спутников куда-нибудь в отдаленные уголки пространства, куда и почта не доходила, или просто уйти, предоставив Линдену возможность лично расхлебывать неприятности, все-таки сдержался и сказал:

— Хватит. Ругаться друг с другом станем после. Петер, сколько у нас времени?

— Они прибудут на станцию откуда-то из центра первым утренним рейсом. Кстати, это не я притащил в город этого мальчишку. Я залечил ему перелом и теперь буду крайним. Замечательно. Останусь из-за вас без работы, вот и все.

Джон вздохнул. Ему не хотелось, чтобы их с Линденом дисциплинарный проступок сказался на карьере молодого врача. Петер отлично сделал свою работу: спустя четыре дня после травмы ребенок был в состоянии двигать рукой и брать ею предметы. Ну а в том, что практикант оказал мальчишке помощь, не спросив предварительно позволения у начальства, Рессел не находил ничего ужасного; более того, он считал, что так поступил бы любой порядочный человек. Правда, полковник Харшл придерживалась иного мнения на этот счет, и потому бывшим пилотам «Громобоя» следовало самим упрятать мальчишку подальше от комиссии, не дожидаясь, пока на голову Петера падет незаслуженная кара.

— Перестаньте, никто вас не выгонит, — Рессел обернулся к юноше и после недолгих колебаний предложил единственное, хотя и не слишком удобное для себя решение проблемы. — Я мог бы на время забрать мальчика в свою комнату. Пусть поживет у меня, пока в медцентре будет идти проверка. Но нам нужно прямо сейчас решить, как быть с ним потом.

— Я бы тоже забрал его, старик, но ты видишь, что у нас творится, — с некоторой неловкостью произнес Линден.

— Вот именно, вижу. Поэтому и собираюсь сделать это сам.

— Да, вам сейчас он явно ни к чему, — усмехнулся Петер. — Рессел, и вам ведь тоже. Вчера управление запросило вашу медкарту, и теперь я знаю, что вы улетаете на ремонтную базу.

Рессел не ответил. В этот момент их компания едва не столкнулись с Анной, шедшей им навстречу. Выслушав новости, она помрачнела, и неясно было, что огорчило ее сильнее: легкомысленность Линдена, так ничего и не предпринявшего за эти дни, или принципиальное требование убрать мальчишку из города, которое исходило от Сол Харшл.

— Я переговорю кое с кем и приду к вам. Ничего не обещаю, но вдруг получится, — сказала она.

Линден проводил ее виноватым взглядом.

Мальчишка по-прежнему находился в блоке наблюдения. Он сидел на постели, сосредоточенно вертя в руках обломки грифеля, и не поднял головы, когда к нему вошли. На нем больше не было повязки. Доска для записей лежала там же, где ее оставили с утра: побывавшая в руках взрослых, она перестала его интересовать.

— Привет, Энди, — сказал Петер.

Он уже привык произносить эту фразу просто так, не ожидая ответа. Мальчик сунул грифель в рот, провел по лицу испачканной рукой, тронул волосы. Его лицо сохраняло выражение полной отрешенности. Практикант собрался было отнять у ребенка несъедобный предмет, но передумал и пожал плечами.

— Никакой обратной связи. При этом аппаратура показала, что он отлично слышит.

— Слышит-то слышит, а понимает ли? — спросил Линден.

— Да я уже перепробовал все, что знаю, включая два мертвых языка, — и Петер принялся перечислять, на каких наречиях он обращался к мальчишке. Ни Рессел, ни Крау не могли похвастаться столь обширными лингвистическими познаниями, поэтому добавить в этот перечень им обоим было нечего.

— Его надо постричь, — негромко сказал Джон. — С такими волосами он снова нахватает вшей.

— Ну, знаете… Пока я возился с его травмой, было не до волос. А теперь стригите его сами, если вам хочется. Честно говоря, не вижу смысла пугать его лишний раз. Он и сейчас не очень-то рад нашему приходу. Давайте лучше ко мне, там и поговорим.

Войдя в полутемную гостиную для персонала, Петер, не снимая обуви, повалился на застеленный пледом низкий диван и сказал:

— Вон там в кувшине был недурной компот из больничной столовой. Если его никто не выдул, рекомендую попробовать. Печенье и сухари тоже где-то там. А я вторые сутки на ногах, так что извините.

Своеобразное гостеприимство юноши вызвало у Джона улыбку, но повод, по которому все они собрались, не располагал к хорошему настроению. Линден, следуя рекомендации, вынул из холодильной камеры кувшин и налил каждому по стакану ледяного компота с приятной кислинкой. Рессел опустился в одно из кресел и потер колено. Перебирая в уме способы установить личность ребенка, он вспомнил о поисковой службе и спросил:

— Петер, у мальчика есть какие-нибудь отметины?

Юноша хрустко потянулся и сел.

— Две родинки, рассечена левая бровь, пятно от ожога, еще кое-какая мелочь. Ничего особенного, — сказал он, пролистав записи в планшете. — Даже если он потерялся, эти повреждения, скорее всего, получены потом.

— Вам разрешен доступ к базе поисковой службы?

Петер хмыкнул.

— Нет, но это было поправимо. Я сам подумал об этом в первую очередь. Никто не ищет ребенка, который подходит под описание. По биометрическим данным вообще ни одного совпадения. Вернее, нашлись два похожих, но одному сейчас никак не меньше пятнадцати, а у второго другая группа крови.

— Жаль, — сказал Рессел. Ни на что другое он и не рассчитывал.

Ему отчаянно захотелось пойти домой и лечь спать. В помещении пахло дезраствором, колено болело, в кармане рубашки не было пузырька с таблетками, а нехорошая история, которая началась в грязном закоулке у песочнодальского порта, с каждой минутой становилась длиннее.

Вернулась Анна. С ней пришла Наира Нуба, высокая и тонкая темнокожая молодая женщина в пестром платье. Не так давно она была назначена на пост директора местной школы. В городке Наиру приняли с уважением, хотя и не без настороженности — порядок школьной жизни здесь не менялся годами, а новый директор чуть ли не сразу потребовала на заседании городского совета пересмотреть расписание уроков, чтобы позволить детям пилотов и техников больше времени проводить с родителями. По мнению некоторых членов совета, это выступление было весьма самонадеянным поступком и даже в какой-то мере нарушало правила приличия. Но, как ни странно, в конце концов часы занятий были перераспределены, семьи учеников стали чаще собираться вместе, а за Наирой, на следующем собрании заявившей о необходимости заказать новые приборы для опытов и открыть дополнительную преподавательскую ставку, закрепилась репутация упорной и решительной особы.

Присев на свободное место, директор Нуба с любопытством взглянула на Петера, снова принявшего горизонтальное положение, поздоровалась и заговорила приятным низким голосом:

— Насколько я понимаю, вы хотите узнать, можно ли принять в школу неизвестного мальчика, которого подобрал один из наших кораблей.

Анна кивнула.

— Он здесь? Можно с ним пообщаться? Мне нужно оценить уровень его знаний, чтобы понять, какому классу он соответствует.

— Это будет сложно, а с классами, боюсь, вы и вовсе не разберетесь, — ответил Линден и случайно плеснул компотом себе на брюки. — Мальчик-то не разговаривает.

В темных глазах Наиры промелькнуло удивление.

— Не разговаривает? Как же так?

— Очень просто. Не разговаривает, и все. Не хочет или не может, непонятно.

— Крау, погодите, — вмешался Петер. — Мальчика дважды осматривала детский врач. Забыл, как ее зовут.

— Хеда, — подсказала Анна. — Хеда Фейн.

— Точно. Она сейчас в отъезде, но у меня есть ее заключение. Если кратко, то явных предпосылок для отсутствия речи она не обнаружила. Она предлагает списать все его особенности на стресс и социальную запущенность. Так что, может быть, он еще заговорит. Или не заговорит, потому что причина окажется в другом. Прогнозов давать не буду — о задержках развития у детей я имею самое общее представление. Вообще я рекомендовал бы показать его специалисту по когнитивным нарушениям. Почтенная доктор Фейн могла кое-что пропустить. Не подумайте, что я пренебрежительно отзываюсь о старших коллегах, но здесь у врачей совсем другие задачи. В университете нам всегда твердили, что у тех, кто годами прививает младенцев или осматривает пилотов, рано или поздно меняется восприятие. В итоге нетипичные случаи теряются среди рядовых и проскальзывают мимо.

Джон мысленно представил пожилую добродушную Хеду, соседку по общежитию — она всю жизнь работала единственным в городке детским врачом, дежурила в школе и ходила на вызовы в семейный квартал. Он подумал, что Петер прав: должно быть, Хеда не слишком разбиралась в некоторых вещах, а дел ей хватало и без этого. Дети горожан, в большинстве своем благополучные и здоровые, появлялись на свет и росли под ее присмотром, легко перенося типичные детские болезни, засовывая в рот разнообразные предметы, разбивая коленки в играх и простужаясь при долгом купании. Неполадки в мозгу рыжего мальчика заметно выбивались из этого ряда привычных трудностей взросления, а Хеде некогда было вникать в разделы медицины, знание которых ни разу не потребовалось ей за годы службы.

Наира прочла заключение и в задумчивости провела пальцем по экрану планшета.

— Невозможность установить вербальный и полноценный зрительный контакт — плохие признаки, — помолчав, сказала она.

Джон вспомнил стакан с водой, в котором плескался свет, один или два случайно пойманных взгляда и угловатый набросок на грифельной доске, но ничего не сказал. Он ждал, что будет дальше. Молчал и Петер. Директор мягко произнесла:

— Я, конечно, хотела бы сама посмотреть на ребенка, чтобы получить свое представление о нем, а не полагаться на документ. Но пока мне кажется, что школа для него — преждевременное решение.

Линден почесал в затылке.

— Но ведь с ним все равно можно будет заниматься и чему-то его научить, даже если он так и не заговорит, правда?

— Да, разумеется. Но для этого нужны особые методики и специально подготовленные педагоги. А в нашей школе полсотни обычных детей, программа раннего вовлечения в инженерное творчество и серьезные нагрузки. К сожалению, я не смогу принять этого мальчика.

— Но почему? — растерянно спросил Линден. Похоже, он был настолько погружен в размышления о предстоящем важном событии своей жизни, что мгновенно забывал каждую услышанную фразу.

Наира слегка нахмурилась.

— Во-первых, его поведение отклоняется от нормы, и мы пока не знаем, обучаем ли он и не причинит ли он вреда другим детям. Формально он имеет все те же права, что и остальные ученики, но для меня в первую очередь важны их комфорт и безопасность. Думаю, вы меня понимаете. Во-вторых, в школе детей обеспечивают формой, питанием и учебными принадлежностями, но там нельзя находиться круглосуточно. Будь он постарше, мы могли бы организовать ему отдельное проживание в городе, и то это было бы непросто. У девятилетнего ребенка должна быть семья, иначе кто позаботится о нем после занятий?

На этот вопрос ни у кого не нашлось ответа, однако в следующие полчаса все, кроме Рессела, говорили громко и много. Джон давно потерял из виду то, о чем шла речь, — он вообще заметил, что стал хуже соображать с тех пор, как вернулся из последнего рейса, — и постепенно засыпал, облокотившись на спинку кресла и радуясь утихшей боли. При слове «комиссия» он вздрогнул и открыл глаза.

— Педагогическая комиссия, — повторила Наира. — Психолог, дефектолог и учитель младших классов. Если я вызову их сегодня, они прилетят через несколько дней. Комиссия определит ребенка в интернат, и до совершеннолетия он пробудет на попечении государства.

— А дальше? — спросила Анна. — Что будет с ним потом?

— Зависит от результатов теста на компоненты интеллекта, учебных достижений и общего развития. Если у мальчика действительно проблемы, он получит образование по своим возможностям. Обычно к выпуску такие дети осваивают несложные рабочие профессии и направляются на предприятия, подведомственные социальной службе, — объяснила директор и прибавила, будто спеша ответить на возражения: — Да, в каком-то смысле это путь, в котором нет места романтизму и высоким порывам, но от этого он не перестает быть таким же достойным, как и все другие.

— Не так уж и плохо, — согласился Линден.

В пустотах стен загудела вентиляционная система. Легкий сумрак гостиной сменился полутьмой сомкнутых век, и Джон снова начал проваливаться в дремоту. Кресло и пол под ним покачивались и плыли, словно кабина корабля, только что вышедшего на максимальную расчетную скорость полета. Согретый ладонью подлокотник напоминал отполированную приборную доску «Громобоя».

— Говорят, в этих интернатах не слишком хорошие условия, — с сомнением протянула Анна. — Болезни, драки, грязь, жесткая дисциплина.

— Да все то же самое можно сказать про любое военное училище, кроме парочки элитных, — усмехнулся Линден. — Хотя за бардак в казарме и грязную форму нас наказывали так, что приходилось быть чистюлями.

— И как нам вызвать эту вашу комиссию? — глухо прозвучала реплика с дивана.

— Может быть, все-таки стоит обдумать другие варианты?

— Да что там обдумывать…

— Обдумывайте дальше. Пока вы будете думать, что делать с одной комиссией, сюда приедет другая и вышибет меня с работы.

Разговор ушел на второй круг. Здравое предложение директора Нубы тонуло в пучинах непреднамеренного многословия. Анна высказывалась против интерната, но ничего не могла посоветовать взамен, Петер требовал поторопиться. В дремлющем сознании Рессела делились, множились и переходили одна в другую разнообразные комиссии, к которым он прибавил еще и ту, что недавно выдала ему заключение о профнепригодности. От этих мыслей у Джона заболела голова. На губах горчил привкус табака, в колене шевелился буравчик.

— Хватит, — сказал Джон и резко выпрямился. — Давайте вернемся к тому, о чем шла речь в самом начале.

— Вы… — Наира не была знакома с Ресселом; она привычно поискала взглядом именную нашивку на одежде и не нашла ее — Джон больше не носил форму.

— Я капитан того корабля, который привез мальчика на станцию. Вернее, был им. И сейчас я отведу его к себе, но только потому, что не хочу, чтобы стажер медслужбы Димитров потерял работу из-за нелегального пациента. Вызывайте педагогическую комиссию, и будет прекрасно, если через пару дней они действительно его заберут. На этом предлагаю считать наше собрание закрытым и разойтись по своим делам.

— Времена, когда капитанов украшала грубость, давно прошли, — бросила Наира и заговорила о процедуре передачи ребенка под опеку государства.

В голосе директора не чувствовалось ни холода, ни раздражения, но теперь каким-то образом получалось так, что Наира обращалась ко всем, кроме Джона, и тот даже не понял, в какой момент они с Линденом и Петером снова остались втроем: обе женщины ушли. Практикант зевнул и потер взлохмаченную макушку.

— Ну что ж, пора выпускать на свободу нашего юного друга. Вообще я плохо представляю, Джон, как вы с ним справитесь. Вы хоть когда-нибудь имели дело с детьми?

— Нет, — сказал Рессел, и это была правда.

Весь его опыт общения с детьми ограничивался тем, что по просьбе прежнего директора школы, иногда приглашавшего на еженедельные ученические собрания сотрудников разных служб Четвертой, Джон однажды провел с учениками беседу о работе на дальних рейсах. Вернее, он целый час монотонно говорил о грузовом флоте и подготовке пилотов, о типах кораблей и систем управления, о том, как проходит стандартный полет и как не допустить аварии, а школяры ерзали на местах и косились на дверь и сидевших в заднем ряду педагогов. Под конец Рессел даже немного увлекся и нарисовал на доске схему классического маневра для захода на посадку, но заинтересовать аудиторию ему так и не удалось. Дети вежливо поблагодарили Джона и разбежались, а Линден, присутствовавший на провальной лекции, деликатно шепнул ему, что в целом все прошло неплохо, но как-то без огонька, без воодушевления, на что Рессел честно ответил, что именно так — без воодушевления — сам он и отнесся к этой идее.

— Ладно, не так все страшно, — говорил Петер, широким шагом идя по коридору. — Он понял, как пользоваться санитарным блоком, без проблем ест и спит — не всегда по ночам, но это ерунда. Кость срослась, рука работает. Мыть его не надо. То есть не мешало бы, но вам ни к чему заморачиваться лишний раз. Проще снова подержать его в дезинфекционной камере перед приездом этой педагогической команды. Следите, чтобы он не тащил в рот все подряд — это он любит, и не отпускайте бегать по городу — вот и хватит.

Слушая практиканта, Рессел в тысячный раз проклинал тот день и час, когда они с Линденом оказались возле распростертого в пыли тела. Вспомнив грязные желтые стены, булыжник в полете и брызги крови на разбитой мостовой, он скрипнул зубами. Деваться было некуда.

— Если бы не нужно было выручать вас, Петер, я бы ни за что на это не согласился. Плохо, что мы втянули вас в эту историю, — сказал он и метнул хмурый взгляд в шедшего рядом Линдена, хотя и чувствовал, что злиться на напарника — бессмысленная затея. Тот молчал, и сказать ему, пожалуй, было нечего.

— Потерпите пару дней, потом приедут эти ребята и заберут его. Талоны в столовую я для него как-нибудь организую. Я бы сам за ним присмотрел, но вне медцентра это будет сложновато устроить.

— Ладно, я справлюсь.