Придя домой, Рессел долго сидел над картой, продумывая несколько вариантов маршрута от станции до системы Находка. Он изучил утвержденный план рейсов Четвертой на неделю и отметил те корабли, что следовали в крупный порт Солидарность, где можно было пересесть на пассажирское судно и отправиться ко второму пересадочному пункту. Количество шлюзовых переходов зависело от курса корабля; основная шлюзовая станция Южного квадрата десять лет назад закрылась после серьезного сбоя, повлекшего за собой катастрофу, и поэтому перелеты в пределах квадрата совершались за счет тяги двигателей. Именно этот отрезок пути обещал стать самым долгим: ожидание нужного рейса могло растянуться на сутки. Попасть на любую из планет Находки обычным способом, то есть просто купить билет на регулярный пассажирский рейс, было едва ли не сложнее, чем найти попутный грузовой корабль. Наконец, желающих улететь оттуда на ремонтную базу подбирал служебный катер; он курсировал без четкого расписания, но это обстоятельство Рессела не беспокоило. Еще раз внимательно просмотрев свои записи, он остался доволен и с грустной усмешкой подумал, что составил маршрут с такой тщательностью, будто собирался сам повести корабль, — не хватало только начать вручную, вооружившись линейкой, просчитывать параметры переходов.

Он переоделся в домашнее, согрел чай, сгрыз пару лежалых сухарей и уселся за стол. Оставалось одно важное дело. Вынув давно подготовленный чертеж, Рессел разложил на столешнице тонкие металлические пластины и миниатюрные инструменты, которые годами прилежно собирал и очень берег, наклонил поудобнее шарнирную лампу и принялся вырезать хрупкие детали, потом взялся за паяльник. Вскоре собранный из железных полос каркас был наполовину покрыт обшивкой и приобрел знакомые очертания. На привычную работу Ресселу потребовалось немало времени: когда он вспоминал обо всем, что произошло, у него начинали дрожать руки; он останавливался и ждал, пока снова сможет сосредоточиться. Через несколько часов на столе появилась модель «Громобоя» размером с карманный фонарик. Она выглядела чуть грубовато, но в целом отличалась от своего прототипа лишь тем, что была сделана из блестящего серебристого материала. Чтобы добиться полного сходства, Джон аккуратно обработал изделие декоративным покрытием с эффектом старения. Расчихавшись от резкого запаха, он открыл окно и спустился на улицу. Внизу никого не было, и Джон, радуясь возможности покурить в одиночестве, задумчиво наблюдал за мерцающим огоньком на кончике сигареты.

Одежда и руки пахли металлом, клеем, крепким табаком, краской и полировальным составом. Эта странная смесь ароматов напомнила Ресселу выходные в первый год учебы — редкие дни, когда остальные курсанты, получив увольнительные, шумной толпой вылетали в ближайший город, где гуляли по улицам, знакомились с девушками, заходили в кино и попадали в разные сумасшедшие истории вроде тех, что любил рассказывать Линден, а Джон, достав из-под койки в спальне заветный ящик с инструментами, уходил в мастерскую и подолгу возился с какой-нибудь поделкой. Инженер Бергвин, училищный преподаватель, чей кабинет соседствовал с мастерской, каждый раз удивлялся при виде Джона, склонившегося над столом в неурочное время, и сначала наблюдал за его работой, а потом, загоревшись идеей, садился рядом и указывал на ошибки, сопровождая свои замечания ироническим покашливанием. Если погода за окном была хорошей, через час или два Бергвин отнимал у Рессела инструменты и выгонял его во двор, заявляя, что молодому человеку вредно столько находиться в душном помещении. К середине года Джон обзавелся друзьями и начал проводить выходные с большим разнообразием, но по-прежнему ладил с чудаковатым инженером и многому от него научился. Возясь с моделями в каникулы после первого курса, Рессел вовсе не думал, что сохранит свое подростковое увлечение на всю жизнь, а десятилетия спустя еще и станет утешаться им в горе.

Услышав голоса, Джон отвлекся от размышлений. К дому подходил Линден, тащивший пластиковые коробки. Двое его спутников сгрузили на тротуар целую груду разнокалиберной пустой тары и, весело попрощавшись, ушли.

— О, Джон! — воскликнул Линден. — Пойдем к нам. Поможешь укладывать вещи или просто посидишь за компанию. Я как раз собирался зайти за тобой попозже.

— Ладно, — согласился Рессел, взяв часть коробок. — Только не забывай, что мне теперь и самому нужно собираться в путь.

Напарник ухмыльнулся.

— Сдается мне, у тебя в комнате и близко нет такого бардака, все твои вещи поместятся в рюкзак, ну а на сборы тебе хватит и четверти часа.

Вдвоем они поднялись на второй этаж, и Рессел, который часто гостил у Линдена, не смог удержаться от удивленного возгласа: бардак и впрямь был ужасающим. Линден никогда не любил порядка, но скорый отъезд превратил его жилище в склад подержанных вещей после нашествия мародеров. Повсюду громоздились пустые коробки, одежда вываливалась из распахнутого шкафа, на полу валялись инструменты, обувь, пакеты с едой быстрого приготовления и консервные банки. Стоявшая посреди комнаты кровать была завалена какими-то свертками; поверх одеяла лежали походный кипятильник, аптечка, лампа и разобранный телескоп.

— Прости, Линден, но где вы собираетесь спать и почему Анна до сих пор тебя не убила? — спросил Джон и облокотился о стену. После подъема по лестнице в колене заворочалась боль, а все стулья и кресла были заняты вещами.

— Она этого еще не видела. С утра здесь было получше, — признался Линден.

Он смахнул вещи с ближайшего стула, нацедил из кофеварки остатки кофе и протянул Ресселу стакан.

— Сядь и сиди, а я буду собираться. Мне нужно покончить с этим кошмаром до прихода Анны, иначе ты окажешься прав: она меня уничтожит.

Эту фразу следовало понимать буквально: Анна, спокойная и мягкая по первому впечатлению, много лет руководила бригадой из пятнадцати техников и знала больше ругательств, чем все они вместе взятые, так что иногда Линдену здорово попадало. Джон отхлебнул холодный кофе и подумал, что напарник поставил перед собой невыполнимую задачу. Линден, громадный и неуклюжий, кругами ходил по комнате, перекладывая вещи с места на место. В конце концов он уронил коробку с телескопом, и Рессел не выдержал.

— Послушай, ты бы решил для начала, что из этого всего вообще стоит взять с собой, а что — пожертвовать музею или вынести на помойку.

Об этом Линден давно подумал и сам, но идея расстаться с долей пожитков была противна его натуре. Воспользовавшись замешательством товарища, Джон взял дело в свои руки — вернее, начал раздавать указания: для непосредственного участия в укладке багажа у него слишком разболелось колено. В итоге вещи, которые решено было увезти в новый дом, поместились в три пластиковых короба. Все прочие предметы — лишнюю посуду, старые книги, надоевшие сувениры с далеких планет и другой хлам — Линден после долгих уговоров согласился отправить в общежитскую кладовку, откуда их могли забрать желающие. Друзья перебрались в освободившиеся кресла и по очереди пили заново сваренный кофе из одного стакана — остальные по недоразумению оказались упакованы. Комната наконец перестала походить на разграбленную лавку старьевщика, и это было очень кстати: со станции вернулась Анна.

Линден поднялся ей навстречу и порывисто заключил в объятия. Анна с улыбкой обняла его в ответ, ласково взъерошив ладонью его короткие седеющие волосы, потом повернулась к Ресселу и вместо того, чтобы задать дежурный вопрос о делах, просто сказала:

— Здравствуй, Джон. Какой ты уставший.

Повесив на крючок пропахшую топливом куртку и сняв тяжелые ботинки, она скрылась в санитарном блоке. Линден завозился с кофеваркой, бормоча под нос какие-то проклятия: в механизме застрял ковшик для молотых зерен. Путем сложных манипуляций его удалось вытащить, но тут из-под кофеварки полилась вода. Не найдя тряпки, Линден проворчал:

— Зря я тебя послушал. Кажется, для того, чтобы нормально провести остаток дня, придется выгрузить все обратно.

— Вы что, сложили всю посуду? Ну вы даете, — Анна снова появилась в комнате и заглянула в одну из коробок.

Джон чаще всего видел Анну одетой в рабочую спецовку — комплект из объемистого бушлата и широких брюк с множеством карманов, поэтому небольшие, но явные изменения в ее фигуре, ставшие заметными благодаря домашнему платью, привели Рессела в изумление. Анна перехватила его невольный быстрый взгляд и прижала палец к губам: поздравлять женщину с событием, которое рано или поздно переставало быть тайной для окружающих, у многих народов до сих пор считалось плохой приметой. Джон, впрочем, не собирался ничего говорить и лишь молча порадовался за друзей.

Втроем они пили кофе с печеньем и негромко беседовали о разных вещах. Линден нервно шутил по поводу завтрашнего дня, Анна говорила о делах на станции, о грядущем переезде и о том, как трудно ей будет оставить родную бригаду, но мимолетные взгляды, которыми украдкой обменивались эти двое, были полны тепла и надежд на будущее.

Комната, наполовину опустевшая после недавнего разгрома, снова казалась уютной. Рессел почти все время молчал, но не из опасения помешать друзьям, связанным трогательной близостью. Он перестал ощущать себя лишним в их обществе и, понимая, что его позвали проститься, боялся нарушить непривычное хрупкое умиротворение; оно вдруг окутало его целиком, как осенние сумерки за окном или старое одеяло. Это было странное чувство: впервые пришедшее в раннем детстве, несколько раз оно посещало Рессела в годы войны, перед сложными вылетами, в тесной жилой времянке или на краю заставленного бомбардировщиками поля, но острее всего Джон испытал его много лет назад, накануне своего побега в училище, когда всю ночь просидел один в темном отцовском кабинете.

Разговор прервался, и с минуту в комнате стояла тишина. Джон грел руки о кружку и с грустью думал, что прибился к чужому огоньку, да и тот скоро погаснет, чтобы загореться в другом доме очень далеко отсюда.

Линден — он двигался уверенно и ловко только в кабине «Громобоя» — задел лежавшую на столе ложку, и она со звоном упала на пол. Анна озабоченно взглянула на часы.

— До конца дня мне нужно будет зайти в директорат и еще раз побывать на станции, — сказала она и стала переплетать косу.

— Джон, тебе разве не расхотелось лететь на эту захолустную базу? — спросил Линден, когда Анна ушла.

— Нет. Я планирую быть там к началу следующей недели. Сегодня я потратил все утро на то, чтобы узнать, где это место и как туда добираться. Представь себе, Линден, оно еще хуже, чем ты думал.

— Старик, я знаю тебя не первый год и все равно частенько не понимаю твоих поступков. У тебя и так все непросто. Зачем находить лишние трудности? Вместо них можно подыскать работу получше. Сейчас везде нужны опытные люди. Хоть война и закончилась давным-давно, рук по-прежнему не хватает.

— На поиски работы уйдет время, — сказал Джон. — Я тоже себя знаю, Линден. И если у меня не будет другой работы прямо сейчас, я не справлюсь, понимаешь?

— Не понимаю, но верю. Ты сам не свой с тех пор, как все это произошло. Знаешь, Джон, иногда мне кажется, что тебя когда-то завели ключом на всю оставшуюся жизнь, и всякий раз, когда случается что-нибудь непредвиденное, шестеренки в твоей голове начинают вертеться не так, как нужно.

При всей своей простоте Линден порой высказывал удивительно точные мысли, и Джон был готов согласиться с этой механической метафорой, таившей в себе, если задуматься, мало приятного.

— Примерно так и есть, — со вздохом сказал он.

— Послушай, ты когда-нибудь бывал счастлив? — спросил вдруг Линден. Однажды он уже задавал Ресселу этот вопрос — тогда они, поспорив из-за какой-то ерунды во время рейса, незаметно перешли к обсуждению великих проблем человечества, и Джон ответил: «А это обязательно — быть счастливым? Я и так неплохо делаю свою работу».

— Мы с тобой уже об этом говорили, — сказал он, вспомнив эту беседу.

— Да, я помню. Тогда я решил, что ты рисуешься — многие здесь это любят, особенно из тех, кто отвоевался, — а ведь ты всерьез так считаешь. Джон, чувство долга воспитывали в каждом из нас, но ты, мне кажется, все как-то неправильно понял. Человеку, который все в жизни делает только потому, что так надо, никогда не бывает хорошо. Ты никому ничего не должен, и приезжать на эту проклятую базу ты не подписывался. Тоже мне, благодетельство Вентора Далена. Искать работника на таких условиях можно до бесконечности. Да этот их инженер наверняка бежал без оглядки. Плюнь и в кои-то веки займись чем хочется. Никакой катастрофы не будет, это я тебе гарантирую.

Разгоряченный длинной тирадой, Линден вытер платком лоб. Рессел не ответил. Ему не хотелось возвращаться к старым спорам, а вопрос о том, кто из них двоих действительно прав, давно перестал его занимать. Слишком по-разному они с Линденом смотрели на жизнь, и Джон, привыкший мириться с тем, что напарнику было невозможно объяснить некоторые вещи, обычно без лишних разговоров поступал так, как считал нужным, ну а Линден, в свою очередь, моментально вспыхивал, но редко продолжал настаивать на своем после первого порыва. Должно быть, именно это различие в характерах скрепляло их дружбу и рабочие отношения. Правда, в истории с найденным у порта беспризорником Джон и Линден будто поменялись местами. При мысли о мальчике у Рессела заломило в затылке.

— Тоскливо сидеть вот так на коробках… Я бы выпил, будь все неладно, а не поможет, — тихо проговорил Линден. — Как же я буду скучать по нашему городку. После войны меня мотало по всему пространству, и только здесь я прижился как следует.

Рессел кивнул и неожиданно подумал, что мог бы сказать о себе то же самое. Но вместо слов он молча положил руку на плечо напарника, и этот утешительный жест на миг сделал общим то пронзительное чувство неприкаянности, которое испытывал каждый из них поодиночке. Линден взглянул на него с благодарностью.

— Ладно, старик, давай не будем сильно хандрить. И у тебя, и у меня еще многое впереди.

Он потянулся к кофеварке. Шипение горячей воды тупой болью отозвалось у Рессела в голове.

— Линден, мы с тобой кое о чем забыли, — тихо сказал он. — Рыжий мальчик с Песочных Далей. Ты придумал, как с ним поступить?

Напарник не успел ответить — снаружи раздался громкий стук, и у порога спросили:

— Вы дома? Можно войти?

— Зайдите, открыто! — откликнулся Линден. В последние дни в их с Анной жилище побывала с прощальными визитами добрая треть горожан, и он совсем не удивился тому, что кто-то нетерпеливо колотит в дверь.

В комнате, однако, появился не очередной гость, а бледный и запыхавшийся Петер Димитров. Юноша всю дорогу бежал: его взлохмаченные темные волосы торчали в разные стороны, куртка расстегнулась, на лбу проступили капельки пота.

— Ничего себе! Наука медицина пожаловала. Есть кофе, но могу налить чаю, — предложил Линден и протянул вошедшему жестянку со сладостями.

— Рессел, как хорошо, что вы тоже здесь, — забыв поздороваться и отказавшись от кофе, сказал Петер. — Вы оба срочно мне нужны.

Напарники переглянулись. Нехорошее предчувствие пришло к обоим сразу: Джон в тревоге поднялся с места, а Линден все-таки сунул практиканту кружку и спросил:

— Да что, в конце концов, случилось?

Петер глотнул кофейной гущи, скривился и объявил:

— Полковник Харшл вернулась. Завтра с утра здесь будет комиссия управления по надзору за медицинскими учреждениями, и надо срочно куда-то деть вашего пассажира.