Мальчик не ответил. Он смотрел не то на Рессела, не то куда-то сквозь него с той же сосредоточенностью, с какой минуту назад созерцал блики на поверхности воды. Рессел не был уверен, что ребенок понимает обращенную к нему речь, но на всякий случай сообщил:

— Бояться меня не надо. Я не собираюсь тебя обижать.

Как и большинство пилотов, Джон, помимо универсума, знал с десяток наречий — одними владел свободно, на других кое-как читал и переговаривался с диспетчерами. Он мог бы проверить, не отзовется ли беспризорник на знакомую речь, но решил, что пока не время: во всем облике мальчика читалось явное намерение держаться незаметно и не вступать в контакты. Поэтому Рессел ограничился тем, что известил соседа о своих мирных помыслах, однако и на этот раз не получил ответа.

Остаток вечера они провели, украдкой наблюдая друг за другом: Джон ворочался, тщетно пытаясь уснуть, а мальчик, по-видимому, искал в нем или в окружающей среде некую угрозу и потому старался не выпускать из поля зрения чужого человека и двери в коридор. Его лицо с отпечатком пожизненного недоедания, беспокойный взгляд и напряженная поза пробудили в Ресселе, пусть тот и был углублен в собственные горести, некоторое сочувствие. После злополучной прогулки по трущобным кварталам Песочных Далей Джон воспринимал мальчишку исключительно как живую проблему, а теперь с грустью думал, что бродяге здорово досталось: вначале его едва не прибили булыжником, потом забрали неизвестно куда, где он терпел осмотры, процедуры, неудобную повязку и вряд ли понимал, зачем все это нужно; а даже если и понимал — отчего-то не хотел или не мог обменяться хоть словом ни с кем, даже с милыми девушками из числа младшего персонала. В общем, как бы Рессел ни относился к беспризорнику, стоило признать: на его рыжую голову свалилось немало испытаний, и, похоже, они не прошли даром.

Ребенок пребывал в странном оцепенении: он продолжал неподвижно сидеть на постели, сомкнув грязные пальцы здоровой руки на запястье перевязанной и поджав под себя босые ноги. Растрепанные волосы лезли в рот, в беспорядке падали на лицо и плечи. Плотные кольца бинтов пересекала надпись: Джон прочел незамысловатое имя, занесенное в базу медцентра, и десять цифр — дату прибытия «Громобоя» на станцию. В последний год войны, когда в армии перестали выдавать новые идентификационные браслеты взамен утерянных, а считыватели информации постоянно выходили из строя, так помечали раненых и убитых. Если установить личность погибшего не представлялось возможным, на тело просто наносили номер несмываемой краской. Позже Рессел два или три раза встречал живых людей с такими номерами — в Четвертой до недавних пор служил пилот, который наотрез отказывался убрать с голени расплывшуюся черную отметку и гордился ею не меньше, чем Итху Немиру — своими татуировками, сгоряча сделанными по молодости.

Рессел снова вспомнил брата и обернутый пленкой фотоснимок. Он отрешенно подумал о том, что потерял всю семью и никогда не бывал на похоронах близких: о смерти матери шестилетнему Джону сообщила школьная инспектриса, на несколько дней забравшая его к себе; прощание с отцом пришлось на экзамены в училище, и Джона не отпустили домой; заботу об останках Александра взяло на себя государство. С годами Рессел все яснее понимал, что его семья походила на горстку случайных людей, вынужденных временно проживать под одной крышей, и потому родственные чувства не занимали в его душе положенного места — но и огорчать этим нравственным недостатком Джону было некого.

Он дотянулся до ближайшего окна и поднял штору. За стеклом чернела короткая теплая ночь. Спать не хотелось. Мысли перескакивали с одного на другое. Разрыв трудовых отношений с Четвертой все-таки произошел, но стал не таким болезненным, как ожидалось, а кое-какие противоречия внезапно разрешились в пользу Рессела: ему, по крайней мере, дали спокойно уволиться, не привлекая всеобщего внимания к его поступку, который по правилам должен был разбираться на внеочередном собрании пилотов, а может, и на товарищеском суде. Покончив с увольнением, Джон мог трезво обдумать историю с последним рейсом «Громобоя» и все дальнейшие события. Как ни странно, тревога и отчаяние, четыре дня сопровождавшие Рессела повсюду, теперь сменились шатким спокойствием. Он знал, что глухая беспросветная тоска настигнет его потом, а сейчас у него было много забот и совсем не так много сил на то, чтобы с ними разобраться.

Мальчишка угловатым изваянием торчал на фоне стены, и Джон, опять наткнувшись на него взглядом, подумал, что все это время считал чуть ли не главной причиной своих бед жалкого перепуганного ребенка. Ему стало стыдно: трудно было вообразить нечто более неразумное, чем попытка свалить все на несчастного мальчишку. Умело скрывая от медслужбы свое больное колено, Джон расслабился и забыл о главном: ему, как и всем его товарищам в подобных обстоятельствах, не удалось бы продолжать свое притворство до бесконечности. Рано или поздно его неизбежно выдала бы какая-нибудь случайность. Когда случайности и впрямь посыпались Ресселу на голову, словно распоряжения руководства под конец года, он оказался к ним не готов. Но, по правде говоря, рыжий мальчишка, и сам попавший в изрядную передрягу, был здесь ни при чем. Засыпая, Джон твердо решил, что они с Линденом постараются выправить мальчику документы и устроить его в местную школу, а если не выйдет, поищут подходящее заведение в ближайшем городе.

— Рессел, вы спите? — спросил кто-то громким шепотом.

— Даже не думал, — ответил Джон, открыл глаза и обнаружил, что снова позволил себе валяться в кровати дольше положенного. Больным он себя не признавал, а потому быстро, хотя и через силу, встал и начал застилать койку. Сверло в колене притихло, но Рессел опасался, что к вечеру оно заработает в полную силу.

— Зачем стараетесь? Все равно пойдет в стирку, — зевая, сказал Петер Димитров, наблюдавший за тем, как Рессел тщательно разглаживает простыни. — Армейская привычка?

Джон кивнул и подумал, что парень плохо спит и зачем-то постоянно торчит на работе. В городке не было проблем с жильем — обычно директорат имел в запасе свободные комнаты, которые распределялись между новыми сотрудниками; иногда прибывших селили в небольшую гостиницу, отведенную для командированных. Круглосуточное пребывание Петера в стенах медцентра удивляло, и Джон поинтересовался:

— У вас что, бессменное дежурство?

— Нет, — вздохнул практикант. — Полковник Харшл забыла выдать мне направление на жилье, а я все никак не решусь напомнить. Прилетел неделю назад и живу здесь, в общей гостиной для персонала. Не думаю, что это запрещено какими-нибудь правилами, но в случае чего меня запросто могут выгнать. И спать в таком шуме невозможно. Дурацкая ситуация.

— Сходите в управление, объяснитесь и попросите, чтобы вас поселили в общежитие, — посоветовал Рессел, застегивая ботинки.

— Видимо, придется. А пока у меня не больше прав, чем у вашего пассажира. Кстати, полюбуйтесь, чем он занят.

Джон обернулся. Соседняя койка пустовала, но мальчик никуда не девался: он сидел на полу в дальнем конце блока, держа на коленях какой-то плоский прямоугольный предмет. Приглядевшись, Рессел понял, что ребенок подобрал забытую кем-то из врачей доску для записей и равномерно водил по ней грифелем, зажав его пальцами здоровой руки так, будто это был не хрупкий стержень, а обыкновенная палка. Должно быть, мальчишке нравился скрежет. Поглощенный этой возней, он полностью ушел в себя и перестал настороженно озираться.

— Так и сидит с самого рассвета, — негромко сказал Петер. — Меня он не очень боится, но доску не отдал.

— Зачем она вам? Если на ней и было записано что-то важное, оно вряд ли уцелело, — ответил Рессел. Он вспомнил, что в последние дни часто отказывался от пищи, и нехотя принялся за стоявший на тумбочке завтрак.

— Доска мне не нужна. Я хочу посмотреть, что он с ней делает. С рукой у него, судя по всему, полный порядок. А попробуйте-ка вы взять у него дощечку или глянуть на нее вблизи, — предложил юноша.

— Если он вас не подпускает к себе, то меня тем более не станет. И вообще, делать мне нечего, — пробормотал Джон, торопливо запихивая в себя вязкую кашу.

— Между прочим, есть с такой скоростью вредно для здоровья, — мрачно сказал практикант. — Удивляюсь, как вас еще не прихватила язва.

Рессел отставил в сторону пустой контейнер и надел куртку.

— Пойду отсюда. Не хочу, как вы, стать здешним жильцом. Хорошего вам дня, Петер.

— И вам, Джон. Будет сильно болеть нога — приходите, подберем нормальное лекарство. Не надо глотать всякую дрянь.

— Я подумаю, — пообещал Рессел.

С тех пор, как у него начались сильные боли, он успел перепробовать множество анальгетиков; они отличались от препарата № 1920 не столь выраженными побочными действиями, но при этом не приносили пользы. Поэтому Джон тут же забыл про Петера и его предложение и направился в коридор мимо сидевшего у стены мальчишки.

При звуке шагов тот поднял голову. Полупрозрачные радужки глаз тревожно взметнулись за спутанными волосами. От грифеля с треском отскочил кусок, и мальчик растерянно уставился на блестящий обломок. Рессел взглянул на доску, ожидая увидеть каракули, и оторопел: сквозь россыпь тонких наклонных линий, разбросанных по плоскости неверной рукой, отчетливо проступала диагональная перспектива городской улицы. Незамкнутые контуры накладывались один на другой, покосившиеся дома без окон по обе стороны дороги были изображены схематично, но Рессел узнал припортовой квартал Песочных Далей, и даже странная закорючка в левом нижнем углу явно напоминала неисправную водяную колонку.

Мальчик со стуком выронил рисунок, прижался к стене и закрыл лицо руками.

— Вот это да, — потрясенно сказал Петер, подобравший доску. Вдвоем с Ресселом они склонились над ней, почти соприкасаясь головами.

— Я так не сумею, а вы? — после непродолжительного молчания спросил медик.

— Разумеется, нет. Я только чертить умею. Мне кажется, здесь изображено примерно то место, где мы с Линденом его и нашли.

— Смотрите-ка, у нашего бродяги есть склонность к художествам. Рессел, разве вас это не удивляет?

— В таком возрасте многие прекрасно рисуют. Ничего необычного, — ответил Джон и вспомнил недавнюю выставку детских рисунков на площади у дворца.

Как и другие горожане, он постоянно ходил мимо, невольно разглядывая экспонаты, и солгал бы, если бы взялся утверждать, что среди всех работ имелась хоть одна, способная сравниться с этим неуверенным наброском. В отличие от отца и брата, Джон не слишком разбирался в изобразительном искусстве и прогуливал уроки прикладной эстетики, но и он понял, что мальчишка откуда-то знает о том, как при помощи беглых штрихов и линий воспроизводить узнаваемые образы. Почему это удавалось ребенку, чье поведение казалось бессмысленным, Рессел объяснить не мог. Оставив Петера страдать над этой загадкой, он отправился улаживать формальности, связанные с уходом из Четвертой.

Придя в канцелярию, Джон подписал копию приказа об увольнении. Вентора Далена не было на месте, но секретарь сообщила, что ответ с ремонтной базы Б-216 пришел почти сразу: Рессела ждали. Джон принял это известие без волнения. На улице его окликнул Гаррис — пожилой пилот, переведенный в резерв. Он избежал ранений и травм на военной службе, ни на что не жаловался и выглядел неплохо для своих пятидесяти шести, но в следующем году ему предстояло получить недопуск от медкомиссии: возраст Гарриса подошел к тому пределу, за которым опыт и знания уступали рискам, вызванным регулярными нагрузками на изношенный организм.

— Я думал, ты в рейсе, — удивился Гаррис, пожимая протянутую руку.

— Да вот застрял пока здесь, — неопределенно ответил Джон.

Гаррис был ему симпатичен — в прошлом году тот раз или два подменял приболевшего Линдена за пультом «Громобоя», и с тех пор между пилотами установились ненавязчивые приятельские отношения. Однако посвящать старшего коллегу в свои злоключения Рессел не хотел. Он вынул сигарету и направился к библиотеке, заодно провожая Гарриса до дома.

— Совсем забыл, ты же теперь без корабля. «Громобой» я видел вчера на станции, его уже пометили как списанный. С кем будешь летать, тоже пока не знаешь?

Джон качнул головой, и Гаррис продолжил:

— Линден и Анна прислали мне приглашение на свое празднество, и я второй час гадаю, что им подарить. Может, что-нибудь посоветуешь?

Рессел едва ли не впервые за день улыбнулся и вспомнил, с каким воодушевлением напарник метался по рынку, перебирая открытки, бусы и цветные камешки.

— Я всегда считал, что молодоженам следует дарить хозяйственные принадлежности, но, кажется, наших больше радуют всякие бесполезные красивые мелочи. Наверно, им было бы приятно получить какую-нибудь вещь в память о нашем городке.

Гаррису эта мысль пришлась по вкусу. Обсуждая варианты свадебного подарка, собеседники пересекли площадь. Время шло к полудню. Прибывшие со станции пилоты один за другим скрывались в дверях медцентра. Рессел вздохнул и отвернулся.

— Я слышал, у вас там произошла какая-то странная история с рейсом на Песочные Дали, — сказал Гаррис напоследок.

Джон в очередной раз подумал о том, что новости распространяются по городку с необычайной быстротой, а значит, его уход из Четвертой тоже скоро будет у всех на слуху. Ему стало тоскливо. Начинало болеть колено.

— Ничего особенного. Так, мелкие недоразумения. До встречи на празднике! — он помахал Гаррису и выбросил окурок в керамическую пепельницу возле клумбы.

Библиотека занимала первый этаж городского архива. В просторном светлом зале хранился приличный запас книг на физических носителях. Джон иногда брал здесь труды по истории войн и освоения пространства, научные журналы, которые читал от скуки, а также справочную и техническую литературу, нужную для подготовки к аттестациям. Художественные книги он не любил: классические произведения пробуждали в нем воспоминания о школе, приключенческие серии, популярные среди курсантов и молодых пилотов, казались глупыми и однообразными, а с прочими жанрами он был знаком слишком поверхностно, чтобы чем-то увлечься.

Объявление в зале сообщало, что в прошлом месяце городок получил большой набор новых периодических изданий, но Рессела интересовало другое. Пройдя сквозь ряды стеллажей в два человеческих роста, он добрался до письменных столов, расставленных вокруг тихо гудевшего блока вычислительной машины, вынул перо с планшетом и подключился к городской информационной системе.

Ремонтная база Б-216 и впрямь оказалась непривлекательным местом, главным образом из-за расположения: от станции до нижней трети Южного квадрата при правильно выбранном маршруте и некотором везении можно было добраться примерно за трое суток, но на практике путешествие грозило обернуться чередой незапланированных пересадок, ночевками в портах и долгими поисками попутных кораблей. Решив заняться разработкой маршрута позже, Джон принялся изучать карточку Б-216 в реестре служебных административных единиц.

Ремонтная база относилась к средним предприятиям гражданского промышленного комплекса и действовала пятьдесят с лишним лет. Она занимала шестую планету системы Находка. Ближайшими населенными пунктами были планеты Генерал Даль и Малый Полдень, четвертая и пятая по степени удаленности от светила. Другие три не подлежали освоению. Население ремонтной базы насчитывало около трехсот человек; примерно половину из них составляли приезжие рабочие — они сменялись дважды в год. На базе проходили длительный капитальный ремонт звездолеты Шестнадцатой грузовой компании, а также утилизировались отслужившие свой срок старые корабли, собранные отовсюду. Материалы и исправные блоки оборудования использовались базой для собственных нужд и доставлялись на машиностроительные предприятия двух соседних поселений. На нескольких мутных фотоснимках, сделанных с большого расстояния, можно было различить жилой квартал посреди равнины и расположенные чуть поодаль ветхие производственные сооружения. Ряд серых ангаров, площадку с осветительной вышкой и ржавый подъемник окружало скопление корабельных скелетов, черных от времени.

Джон устало потер виски и закрыл реестр. В зале послышались шаги: кто-то бродил среди стеллажей, выбирая книги. Скудных сведений, приведенных в карточке, было достаточно для того, чтобы получить исчерпывающее представление о ремонтной базе Б-216 и о том, какую жизнь вели ее постоянные обитатели. Скорее всего, дряхлая энергетическая установка вынуждала жителей существовать в режиме жесткой экономии, рабочий процесс тормозили задержки в поставках запчастей и регулярные поломки оборудования, руководство требовало нормальных показателей, а сверху приходили новые директивы с призывами улучшить результаты. Все это не радовало, но Джон твердо решил улететь на базу и не без удовлетворения вспомнил о том, что отступать некуда: в дирекции получили его документы и дали предварительное согласие принять его на работу.

И все же Рессел не мог отделаться от неясной тревоги. Упадок и безнадежность, которыми веяло от видов ремонтной базы, особенно действовали на нервы тому, кто любовался ими, находясь в уютном, приветливом, целиком выкрашенном в теплые оттенки городке Четвертой.

«Ладно, мне все равно, где жить, была бы работа», — подумал Джон и, запретив себе рассуждать об отложенных последствиях своего решения и тем более о том, что ждало его на базе через год или два, полностью сосредоточился на текущих делах.