Рессел покинул управление в смятенных чувствах: он готовился к тяжелому разговору, а в итоге получил надежду выбраться из дурацкого переплета с небольшими потерями. В этом, однако, Джон искал скорее подвох, чем повод успокоиться, да и общение с начальником летной службы оставило неприятный осадок.

«Тоже мне, любитель военных мемуаров», — подумал он, спускаясь по лестнице.

Полуденное солнце обливало улицу жаром. Рессел добрался до ближайшей скамейки и вынул сигарету. Чья-то рука тут же опустилась на его плечо.

— Привет, Джон. Между прочим, мы с Анной слегка за тебя волнуемся.

Линден уселся на скамейку и отер пот со лба. В белой рубашке и летних брюках он выглядел подтянутым и помолодевшим.

— Здравствуй-здравствуй. Ты что, специально меня здесь караулил? — хмуро спросил Рессел. На самом деле он был рад встрече, просто не хотел пока ни о чем говорить, а с Линденом такое удавалось редко.

— Вроде того. Какие новости, старик? — и Линден испытующе посмотрел на него, загородившись рукой от солнца.

— Думаю, ты и сам уже обо всем догадался.

Напарник сочувственно кивнул.

— Догадался, да уж. Опять эта проклятая жара. Пойдем лучше отсюда куда-нибудь.

Не сговариваясь, они направились к столовой и заняли отдаленный угол.

Линден терпеливо ждал, пока отказавшийся от еды Джон перестанет рассматривать граненый стакан с чаем, изредка из него отхлебывая, — сам он успел расправиться с двойной порцией обеда, — и затем потребовал:

— Давай уже выкладывай свои горести. Человеку всегда нужно, чтобы его кто-нибудь выслушал.

— Ты что, хочешь поднять мне настроение с помощью советов из методички по психогигиене?

— Почему бы и нет? Не дураки же ее написали.

— Я бы не был так в этом уверен, — скептически заметил Рессел и коротко рассказал о результатах медицинского освидетельствования и разговоре с Вентором Даленом.

— Дален — странный тип. С утра вылетает на станцию, а потом весь день чуть ли не спит за столом. Ему давно пора на отдых. Еще лет пять назад он был ничего, а теперь ему все безразлично, — сказал Крау. — Я тоже вчера имел с ним беседу. Вернее, пришел к нему по вызову от Сол, а он с порога заявил, что мне полагается выговор за нелегального пассажира на грузовом судне, но раз я выхожу в отставку, он желает мне всего хорошего и просит избавить его от лишней головной боли. Ну и отправил восвояси.

Осушив очередной стакан с компотом, Линден перегнулся через стол и, понизив голос почти до шепота, сказал:

— Мне кажется, его скоро отстранят. Здесь нужен опытный человек, но не такой, чтобы опять к месту прирос. Было бы хорошо, если бы вместо него назначили кого-нибудь из наших ребят.

— Для этого годится не всякий хороший пилот, — сказал Рессел. Он кое-как допил чай и задумчиво теребил в руках добавочный пакетик заварки. — Отставным пилотом для этого вообще быть необязательно. Представь себя или меня на этом месте и поймешь, о чем я говорю.

— Ладно, старик, мы сейчас говорим о тебе, а не о нем, — перебил его Линден. — Кстати, куда он там хотел тебя порекомендовать?

— Ремонтная база Б-216, — ответил Джон. — Им нужен кто-то, кто готов заниматься бортовой вычислительной техникой, которая идет в расход.

— Где это вообще находится?

— Не знаю. Но я согласился.

Линден достал из кармана справочный планшет и ввел номер базы в поиск, после чего поднял на Рессела изумленный взгляд.

— Джон, да ты с ума сошел! Пойди к нему и откажись, пока не поздно. Это дыра, нет, дырища, дырее просто не бывает!

Рессел взял у напарника планшет, чтобы сориентироваться на карте, и то, что он увидел, не вызвало в нем душевной бури.

— Ну дыра и дыра. Доберусь дня за четыре. Все равно мои дела вряд ли могут сложиться хуже, чем сейчас.

— Ты согласился и даже не посмотрел, где эта идиотская база? На тебя это не похоже. Джон, в такие места раньше свозили ссыльных, а ты хочешь поехать туда добровольно. Догадываюсь, почему они так долго ждут замену выбывшему специалисту.

— Я тоже об этом догадываюсь. Как и о том, что Дален предложил мне эту работу не из добрых побуждений, а просто потому, что его приятелю позарез нужен хоть кто-нибудь, кто согласится туда приехать.

Линден вздохнул. С Джоном было сложно говорить о некоторых вещах, и все-таки он решил попытаться.

— Не понимаю, старик, зачем тебе теперь нужна работа. Штрафовать тебя не стали, а военная пенсия вдобавок к трудовой — неплохая возможность поселиться где-нибудь в тихом местечке и заниматься чем угодно, да хоть огород выращивать.

Рессел не ответил. Глубоко внутри он понимал, что после войны именно работа, поначалу принудительная, стала единственным стержнем, не позволившим рассыпаться на части его рассудку и туловищу — правда, при этом проткнувшим насквозь и то, и другое. Джон точно не знал, в какой момент его окончательно замкнуло, но, скорее всего, это случилось годам к тридцати, когда его мышление, непрестанно подвергавшееся ограничениям извне, наконец приспособилось естественным образом ограничивать себя самостоятельно, и Рессел обнаружил, что единственный смысл его жизни — как можно дольше доставлять грузы в разные точки пространства, а любые попытки пересмотреть эту идею вызывали у него раздражение и тревогу. Объяснять такое человеку, который через день собирался заключить брак и вообще имел все основания надеяться на спокойную счастливую старость, было бесполезно.

— Как нога, болит? — нарушив молчание, со всей возможной деликатностью поинтересовался Линден.

Джон грустно улыбнулся.

— Не так сильно, как позавчера. Ничего, без регулярных нагрузок она должна вести себя тише. Ну, я надеюсь.

— Почему бы тебе не согласиться на эту замену сустава, или как оно называется — то, что тебе предлагали? Ты ведь не завтра улетаешь на эту несчастную базу.

— С тем же успехом я мог бы обратиться в любой военный госпиталь. Не хочу быть беспомощным и валяться на койке, пока можно обойтись без вмешательств. И вообще, хватит про мою ногу. Расскажи лучше, как идет подготовка к вашему торжеству.

Крау скомкал салфетку и бросил ее на поднос.

— Лучше не спрашивай… Сегодня утром я был уверен, что Анна от меня откажется, а ее подруги разругались с оператором кухонной линии из-за праздничного меню. В жизни больше не соглашусь ни на что подобное.

Рессел, хоть и пребывал в мрачном расположении духа, не преминул поддеть товарища:

— Это тебе понадобится только в том случае, если ты вознамеришься во второй раз жениться, а для такого ты староват.

— Ну уж нет, одного раза будет достаточно. Знаешь, Джон, — сказал вдруг Линден. — Мне кажется, ты вот чего не понимаешь: жизнь — такая штука, в которой постоянно что-нибудь меняется, и не всегда это происходит так, как нам хотелось бы. Но мы должны приспосабливаться и двигаться дальше — в этом-то и суть. Думаешь, мне легко далось решение выйти в отставку?

Джон покачал головой.

— В эти дни я не раз думал о том, каково тебе будет, Линден, но потом решил, что за тебя нечего переживать — вы с Анной знаете, что делать.

Линден с теплотой посмотрел на напарника.

— Ты тоже знаешь, старик, я уверен. Просто тебе с твоей упорядоченностью всего и вся труднее принять эту бестолковщину. Главное — не гасить ходовые огни раньше времени.

Помолчав, Линден продолжил:

— Я бы на твоем месте, наверно, напился с горя, а потом начал бы все сначала — пусть даже и на ремонтной базе Б-216, если уж тебе так захотелось.

— Отличный способ, — ответил Джон. — Я когда-то им пользовался, но повторять не хочется.

Покончив с бродяжничеством, Рессел не притрагивался к спиртному и всерьез напился один-единственный раз, на второй или третий год своей работы в Четвертой — после того, как был вынужден вручную тушить возгорание, возникшее незадолго до прибытия на станцию в машинном отсеке старого грузового корабля.

Откровенно говоря, Джон и по сей день считал, что успешное приземление задымленного судна стало заслугой совсем не второго пилота — растерянного юнца, вышедшего в первый стажерский рейс и совершенно не готового к тому, чтобы в одиночестве остаться за пультом при заходе на посадку, — а старшего диспетчера смены Евы-Лизы Градиц. Именно она, бывший капитан пассажирского судна, фактически посадила корабль, спокойно и твердо диктуя запаниковавшему стажеру порядок действий, пока Джон боролся с отказавшей системой пожаротушения и аварийным оборудованием. Вернувшись в кабину, Рессел услышал в динамиках дружный выдох всей диспетчерской бригады и прерывистые хлопки: люди в башне командного пункта радостно ударяли друг друга в ладони. На платформе их ждали два пожарных расчета и целая толпа врачей. Джон спустился по трапу, волоча на себе второго пилота — с ним, целым и невредимым, случился обморок сразу после посадки. Незадачливого стажера довольно быстро привели в чувство и временно отстранили от работы. Пришедшая из диспетчерской Ева-Лиза, энергичная и строгая немолодая дама, которую узнавали по голосу все пилоты Четвертой, неожиданно крепко обняла Рессела и заявила, нимало не смущаясь тем, что вокруг собралась толпа: «Вот теперь, капитан Джон, мы с тобой пойдем и как следует напьемся». И он пошел с ней в пивную, как был — грязный, пропахший гарью, с болтавшимся на шее респиратором и в пожарных рукавицах, — и они действительно как следует напились и проговорили до утра над бутылью с горькой настойкой, пока Джон не заснул, уронив голову на стол. Надо сказать, позже он ни разу не пожалел об этом. Вскоре Рессел был награжден орденом за безупречный выход из аварийной ситуации, а диспетчер Градиц получила персональную благодарность. Но главным, пожалуй, оказалось то, что Ева-Лиза, много лет жившая в одиночестве — причины его становились ясны при виде выцветшей траурной ленты на отвороте ее форменного жакета — после этого происшествия приобрела в лице Джона товарища и собеседника, а тот, в свою очередь, с удовольствием приглашал ее побродить по городу в свободные вечера. Несколько лет назад Евы-Лизы не стало, и Джон изредка приносил к нише со скромной керамической урной цветы.

Линден поставил поднос с грязной посудой в ближайшую моечную машину и понаблюдал за тем, как приборы и тарелки погружаются в облако синеватой пены. В столовую вошли четверо молодых пилотов. Смеясь и обсуждая чей-то день рождения, они принялись шумно выбирать блюда у раздаточной ленты. Напарники переглянулись и вышли на улицу.

— Вот счастливцы, — не удержавшись, сказал Крау. Джон только махнул рукой. Он уже доставал из пачки сигарету, намереваясь закурить прямо возле плаката, предупреждавшего о вреде табачных изделий.

— Эй, да отойди хотя бы от общественного места! — возмутился Линден. — Ты стал курить раз в десять больше меня.

Рессел закашлялся и спрятал зажигалку обратно в карман.

— Ничего, скоро Анна тебе совсем запретит.

— Ну и пусть, я буду только рад. Не нравишься ты мне, старик, — с сомнением покосившись на друга, заявил Крау. — Так дело не пойдет. Знаешь что? Ступай-ка ты обратно в больничку.

— Это еще зачем?

— Пусть там тебе какого-нибудь успокоительного дадут. Методичку по психогигиене я помню плохо, но твой сегодняшний вид в точности описан в разделе про выявление нежелательных симптомов у членов экипажа. Пойдем, провожу тебя и заодно узнаю, как дела у нашего юного приятеля.

— Вот о ком я ничего не желаю знать, так это о нем, — разозлился Джон. — Кстати, подумай, куда его девать — еще пара дней, и Сол потребует убрать его из медцентра. И ни в какую больничку я не пойду.

— Подумаю, не переживай. А не пойдешь, так я тебя за руку отведу.

Крау, который был крупнее и выше напарника, в эту минуту выглядел так, будто и впрямь собирался воспользоваться своим преимуществом в размерах, чтобы насильно отвести Рессела в медцентр.

— Принято, Линден. Пойду добровольно, — усмехнулся Джон, и они зашагали по тротуару.

Дежурный врач посмотрел на друзей без всякого удивления и, выдав Ресселу стакан прозрачной солоноватой жидкости — ее следовало пить мелкими глотками, принялся рассуждать о психологической адаптации отставных пилотов грузового флота. Линден, чьи познания в этой сфере исчерпывались упомянутой методичкой, внимательно слушал, а Джон вдруг почувствовал, что заснет раньше, чем успеет добраться до своей комнаты, и не придумал ничего лучше, кроме как отправиться в уже знакомый ему блок наблюдения, раздеться и лечь на ту же самую койку, с которой поднялся утром.

Когда он пробудился и сел на постели, взгляду его представилась картина, в немыслимости своей ничем не уступавшая сну: у откидного стола, где обычно обедали, читали и пили чай ходячие пациенты, Петер Димитров, Линден и незнакомец в больничной пижаме резались в «пиратскую тоску» на жетоны для кофейного автомата. Игроки обращались друг к другу шепотом и старались не греметь костяшками, но в остальном о приличиях не шло и речи. Судя по расстроенному виду Петера, он основательно продулся.

— Полковник Харшл вас убьет, — зловеще сказал дежуривший сегодня медик: он отработал смену и теперь стоял в дверях зала, настолько пораженный происходящим, что выронил доску для записей.

— Полковник Харшл уехала до завтрашнего вечера, — хором ответили ему.

— Тогда я с вами, — объявил тот. — Но на один круг, не больше, слышите? Один кружок сыграем и разойдемся.

Джон, продремавший не дольше получаса, от скуки наблюдал за этим безобразием. Одним кругом дело не ограничилось, и компания разошлась только после того, как Петер Димитров лишился всего запаса жетонов, травмированный техник из палаты на втором этаже захотел подышать свежим воздухом, а Линден вспомнил, что катер вот-вот привезет со станции задержавшуюся на работе Анну. Познакомиться с беспризорником Линдену не удалось: тот спал, по-прежнему скрываясь от чужих глаз в плотном коконе одеяла. Петер получил разрешение выпустить мальчишку из карантина, но не стал его тревожить.

— Отдохни тут, старик, и подумай о том, что не все перемены в жизни бывают к худшему, — сказал Крау, прощаясь с напарником.

— Главное я уже понял: перемены в моей жизни пока заключаются в том, что я хожу без штанов и не ночую дома, — ответил ему Джон и снова заснул, уронив на подушку отяжелевшую голову.

Во второй раз его разбудил неяркий свет: с наступлением вечера наверху автоматически загорались прямоугольные матовые панели. Джон повернулся на бок и едва не вздрогнул от неожиданности. Мальчишка из песочнодальских трущоб неподвижно сидел на соседней койке и выглядел так, словно находился один посреди пустыни, вдали от человеческого жилья. Рессел, который видел его коричнево-серым от грязи, подумал, что отмытый беспризорник напоминает изображение со старинной фрески, расчищенной реставратором, и мысленно присвистнул: должно быть, на мальчишку извели не меньше цистерны дезраствора.

Он оказался рыжеволосым: длинные пряди цвета медной проволоки, свалявшиеся и спутанные, рассыпались по больничной рубашке, слишком просторной, чтобы прикрыть худые плечи со следами кровоподтеков и ссадин. Левую руку, освобожденную от фиксатора, но все еще перебинтованную, мальчик неловко придерживал правой, в чем-то испачканной. Лицо — некрасивое, тонкое, бледное, с приоткрытым широким ртом и веснушками, походившими на мелкие брызги осенней грязи, — сохраняло выражение напряженного внимания. Взгляд больших серых глаз, обведенных темными кругами, был направлен куда-то в пространство между полом и потолком, и в этом пространстве среди прочих предметов располагалась прикроватная тумбочка. На тумбочке стоял нетронутый стакан с водой; поворачиваясь, Рессел слегка задел его локтем. На дне стакана, подрагивая, плескалась перевернутая потолочная лампа, и Джон вдруг понял: ребенок зачарованно смотрел на блики, да так, будто среди всего многообразия вещей этот стакан был единственным, что существовало на самом деле.

У Рессела промелькнула некая догадка, и он, не зная пока, что именно и зачем делает, осторожно протянул руку и тронул стакан; свет заплясал на воде, то ярко вспыхивая, то угасая. Джон стал потихоньку, медленно и плавно двигать стакан от себя, словно пересекая невидимую границу. Взгляд мальчика сначала заново скользнул по стеклу, затем нерешительно переместился на пальцы Рессела, продвинулся от кисти к плечу и наконец, пристальный и тревожный, добрался до его лица.

— Ну здравствуй, — сказал Джон.