Пустой и мутный сон свалился на пол, как мятое одеяло. Джон потянулся и осторожно встал. Боль в колене была терпимой. Окна в блоке наблюдения скрывали плотные светонепроницаемые шторы, но выработанное с годами чувство времени подсказывало Ресселу, что снаружи давно взошло солнце. Взглянув на часы, Джон понял, что не ошибся, и, застелив койку, принялся приводить себя в порядок. На тумбочке он обнаружил контейнер с безвкусным больничным завтраком и аккуратно сложенную форму с пачкой сигарет в кармане — не иначе как Петеру под конец дежурства взбрело в голову позаботиться о вчерашнем собеседнике. При виде вязкого овощного пюре к горлу подступила тошнота, однако Рессел, умевший не только засыпать и просыпаться в любой момент, но и съедать пищу, которая ему не нравилась, механически проглотил содержимое контейнера. Теперь следовало получить вердикт комиссии, оформленный по всем правилам, и явиться в управление для разговора с начальником летной службы. Скорее всего, разговор этот не сулил Ресселу ничего хорошего. О том, что последует за ним, он пока не думал.

Дан исчез, оставив неубранную постель и скомканную пижаму — должно быть, отправился нести заслуженную трудовую повинность в кухонном цеху или на работах по озеленению. Жилец карантинного блока затаился между матрасом и одеялом, и лишь очертания тела под ворохом постельного белья выдавали его присутствие.

В уборной, как и везде, было прохладно и пусто. Вынужденный поход к начальству предполагал соответствие определенным правилам приличия, и Джон приблизился к зеркалу. Впервые за двое суток увидев собственное отражение, он понял, что так плохо ему не доводилось выглядеть даже после двух тяжелых рейсов подряд — а подобное изредка, но случалось. Ответный взгляд исходил от бесконечно усталого, серого и разом на годы постаревшего человека с резко очерченными морщинами на лбу и запавшими щеками. Сносное впечатление производила разве что чистая одежда. Найдя в кармане гребень, Джон расчесал встрепанные волосы на привычный пробор и пригладил их мокрой рукой. Борода утратила форму, но возиться с ней было некогда. От ледяной воды горело лицо. Рессел повернулся к зеркалу спиной и, заметно хромая, двинулся по коридору. Тревога и неустроенность наступившего дня толкали его наружу.

Дежурный врач забрал у Рессела идентификационный браслет с позвякивающим жетоном и поднес к ближайшему порту центральной информационной системы. Джон тронул теплую от чужого прикосновения застежку: теперь он носил на себе документ, содержание которого неминуемо должно было повлечь за собой конец работы в Четвертой грузовой. Внутри кольнуло.

— Все, можете идти. Возвращайтесь, если соберетесь лечить ногу.

— Хорошо, — ответил Рессел, подумав про себя, что скорее согласится непрерывно терпеть боль вроде сегодняшней, чем позволит врачам трогать злосчастное колено. Он был готов к худшему и желал одного — чтобы приступы со временем не стали слишком продолжительными, хотя и понимал, что именно это произойдет неизбежно и скоро.

О вчерашней грозе напоминали сорванные ветром листья на тротуаре. Лужи высохли за ночь. Новостное табло на площади уведомляло жителей об очередном городском собрании; повестка дня — благоустройство дальнего квартала, праздник в честь окончания школьного года и прочее; допускается неявка по уважительным причинам. Джон усмехнулся: регулярные рейсы обычно избавляли его от посещения подобных мероприятий, но иногда он появлялся в общем зале, чтобы почитать книгу в заднем ряду или перекинуться парой слов с кем-нибудь из знакомых. В последний раз он вообще умудрился заснуть, уронив голову Линдену на плечо, и тот не будил его, пока не понадобилось голосовать по какому-то вопросу.

Из окон столовой доносился звон приборов, раскатисто шумели голоса. У дворца небольшая толпа провожала оркестрантов; гастролеры стояли на ступеньках, позируя для прощального фотоснимка. Двое техников, жизнерадостно перекликаясь, ремонтировали уличный фонарь. С Ресселом то и дело здоровались идущие навстречу люди: одни только что вернулись из рейсов, другие спешили на станцию, третьи шли по делам или просто гуляли. Исключенный из общего движения, он рассеянно, не глядя отвечал на приветствия. Мертвый кончик сигареты пеплом сыпался под ноги. Отделанное мозаикой трехэтажное здание управления приближалось с каждым шагом.

У входа Джон бросил в урну окурок и снова пригладил волосы. Секретарь канцелярии, сверившись с планом приема на день, пропустила Рессела в пустой кабинет и велела ждать. Система связи позволяла отслеживать производственный процесс непосредственно из городка, но начальник летной службы по утрам предпочитал бывать на станции, лично инструктируя экипажи. Вот и сейчас он задерживался после планерки. Джон сел на диван и принялся разглядывать обстановку. Он был с ней знаком, но не настолько хорошо, чтобы помнить детали: в просторном полутемном кабинете на первом этаже управления Джон бывал раз в год или около того, а поводом для последней беседы с начальником, к вящему стыду Рессела, стала случайная драка; именно за нее он и получил свой единственный выговор — о чем, однако, почти не жалел. Подвыпившие крепкие парни в центральном порту Леды прицепились к ним с Линденом безо всякой причины и просто нарвались на сдачу. Единственным некрасивым моментом во всей этой истории, как считал Джон, было то, что произошла она в рабочее время и практически на глазах у офицера охраны порядка. Если бы не это обстоятельство, никто бы и не заметил, как двое пилотов Четвертой заслуженно выдали местному хулиганью пару затрещин.

Вдоль стен кабинета стояли стеллажи для списанных бортовых журналов, личных дел и прочей документации на физических носителях, еще не переданной в архив. Тихо щелкали большие механические часы. Слева от Рессела висели огромная карта центральных систем и два монитора; на них отображалось положение всех кораблей Четвертой в пространстве и на станционных платформах. Джон подумал о сослуживцах, занятых обычной работой вместо того, чтобы ерзать на неудобном диване в ожидании трудного разговора, и раздраженно отвернулся. Прямо перед ним стоял длинный стол, совершенно пустой, если не считать пульта управления картой, селектора и вычурного набора перьев, подаренного, должно быть, по какому-нибудь официальному поводу и неудобного для письма. Под потолком висела модель станции с городом-спутником, но рассмотреть ее Рессел не успел — раздвижная дверь пропустила в кабинет начальника летной службы.

Вентор Дален, крупный лысоватый человек пятидесяти с небольшим лет, занимал свою должность последние двадцать, и нельзя было сказать, что он плохо с нею справлялся: грузы Четвертой исправно доставлялись по назначению, серьезных аварий давно не случалось, а мелкие происшествия, которые объяснялись износом техники или недостаточно тщательным отбором пилотов, Дален воспринимал как неизбежные будничные неурядицы — если, разумеется, в дело не вступали надзорные органы. При Далене, впрочем, проверки проходили гладко: он следил за тем, чтобы документы содержались в идеальном порядке, инструкторов государственной комиссии, раз в год приезжавших для выполнения контрольных рейсов, отправлял к опытным экипажам, а любую инспекцию умел выпроводить вовремя. Словом, все были довольны, и вопрос о выборе нового начальника летной службы уже несколько раз решался формальным переназначением Далена. В молодости он сам летал на грузовых кораблях, но после войны был досрочно списан по болезни и переведен в управление; текущая должность стала вершиной его карьеры. Неизвестно, имелись ли у застрявшего на посту начальника иные притязания. Вероятнее всего, нет: возраст его не располагал к переменам, а практическая хватка и стремление сглаживать углы, преобладавшие в его натуре, указывали на готовность обойтись достигнутым. Конечно, многие в Четвертой считали, что Дален засиделся на месте и своей осторожностью в делах не принес коллективу не только вреда, но и пользы тоже. И все-таки авторитет его был велик: пилоты уважали начальника за неизменное спокойствие и умение не прибавлять подчиненным забот, остальные ценили его участие в общественной жизни. Рессел же, всегда предпочитавший держаться подальше от руководства, общался с Вентором Даленом только по служебным нуждам, но это не помешало ему получить о личности начальника довольно противоречивое представление: за внешним благодушием Вентора Далена скрывался острый и жесткий ум человека, способного все оборачивать к собственной выгоде и годами не уступать никому однажды занятого места, — и потому Рессел не знал, чего от него ждать.

Тяжелой медленной походкой начальник приблизился к столу и опустился в кресло. На лацкане расстегнутого пиджака — Дален не носил форму — блеснул значок заслуженного работника гражданского промышленного комплекса. Джон поздоровался и привстал было с дивана, вспомнив, что не сдал в директорат, как полагалось, отчет о последнем рейсе и бортовой журнал «Громобоя», но Дален махнул рукой и быстро оглядел посетителя, припоминая.

— А, Рессел, — протянул он. — Признаться, когда мне сообщили, что именно вы влипли в такую сложную историю, я сначала подумал, что это ошибка. Что вам сказали врачи?

Джон молча протянул ему расстегнутый браслет. Дален поднес его к считывающему устройству и бегло просмотрел документ на вмонтированном в столешницу экране.

— Вас еще не ознакомили с заключением? Можете взглянуть, — и Дален перевел изображение на монитор у карты. Знаки алфавита плясали перед глазами, но Рессел прочел нижнюю строчку: непригодность по состоянию здоровья и требование отозвать лицензию — как он и думал.

Дален вынул из кармана платок и шумно высморкался. Часы за его спиной отбили четверть.

— Прочитали?.. Вот так. Из этого заключения и всего остального следует, что вас можно уволить по целым трем причинам: по возрасту, по состоянию здоровья и по статье за грубое нарушение должностной инструкции, в которой, как вы знаете, прямо прописано требование не принимать лекарства из списка запрещенных. Можно по какой-нибудь одной, а можно и по всем сразу.

Рессел кивнул. Глубоко посаженные светлые глаза Далена, с возрастом заметно помутневшие, скользнули по лицу Джона, а затем, не выражая никакой доступной извне мысли, устремились к окну.

— Что скажете, Рессел? Что мне с вами делать?

Джон с удивлением почувствовал себя до безразличия спокойным. Он призадумался на мгновение и ответил:

— Что сочтете нужным.

Дален откинулся в кресле и снова изучил Рессела прищуренным взглядом, а потом отвернулся и почесал подбородок.

— Разумные слова. Да. Похоже, вам просто здорово не повезло. Непонятно только, почему возглавляемая полковником Харшл служба так долго признавала вас годным к летной работе. Стоит поднять этот вопрос.

В городке поговаривали, что Вентор Дален и Сол Харшл были не в ладах, а между летной и медицинской службами постоянно возникали разногласия, касавшиеся в основном отбора кадров и освидетельствования пилотов. Иногда эти разногласия переходили в настоящее противостояние двух бюрократических систем, затухавшее с появлением новой партии приказов, инструкций и предписаний, которые и без того регулярно и в изрядном количестве поступали в Четвертую из промышленного и транспортного министерств. Рессел молчал, в ироническом тоне размышляя о том, смогут ли натянутые отношения между Сол и Даленом положительно сказаться на его судьбе.

Дален казался утомленным. Он подавил зевок и почесал в затылке.

— Вот что, Рессел. Возьмите у секретаря пустой планшет и напишите заявление на увольнение по собственному. Рабочее перо было где-то здесь. У вас свое? Прекрасно… Оставить вас на службе я не могу: ваше нарушение занесено в реестр, и к записи о нем прилагается результат анализа крови — штука неоспоримая. Уйти в другую компанию, к сожалению, тоже не выйдет, но это хотя бы избавит вашу репутацию от спорных… ну, вы меня понимаете.

Джон опять кивнул и подумал, что, пожалуй, легко отделался. Он ожидал от себя внутренней дрожи, но кончик пера в его руке забегал по экрану, рассыпая символы унифицированной скорописи, — ничего особенного, все равно что заполнять бортовой журнал. Начальник летной службы наблюдал за ним, сонно моргая.

— Насколько я помню, вы не собирались в отставку. Что ж, если станете подыскивать другую работу, вопросов к вам возникнуть не должно. После того, как вступит в силу приказ о вашем увольнении, можете покинуть город.

Почувствовав, что разговор окончен, Джон поднялся с места. Темная громада стола между ним и Даленом стояла твердо и нерушимо. Начальник летной службы привычной рукой расписался на заявлении и опустил его в лоток автоматической почты, доставлявшей документы двумя этажами выше, в комнату заседаний директората, а затем вынул из ниши небольшой физический носитель. Его экран засветился от прикосновения, и Рессел, не имевший привычки заглядывать в чужие планшеты, все-таки прочел сверху свою фамилию.

— Постойте, Рессел, — сказал Дален и жестом велел ему сесть снова.

Джон повиновался, украдкой коснувшись растревоженного колена.

— Вчера здесь побывал Крау, ваш пилот, сдал за вас отчеты и журнал и нес такую околесицу, пытаясь вас выгородить, что я решил заново просмотреть ваше личное дело.

Джон невесело усмехнулся, представив эту бестолковую беседу: напарник, должно быть, снова действовал из лучших побуждений. Поступок его, с одной стороны, объяснялся дружеским чувством и заслуживал благодарности, с другой же — ставил их обоих в неловкое положение. Об этом Линден, как водится, не подумал.

— Двадцать два года службы без нареканий. Жаль терять такого пилота.

— Мне самому жаль, что все получилось именно так, и я готов понести наказание за произошедшее, — ответил Рессел, впервые произнеся длинную фразу.

— Понимаю, готовы… Какая типичная у вас биография, — продолжил Дален, пролистывая колонки текста. — Типичная для нашего времени и, я бы даже сказал, образцово-показательная.

Рессел мысленно усмехнулся. Назвать свою биографию образцово-показательной он не мог, и, хотя в его жизни случилось не так много событий, заслуживавших подлинного стыда, между выпиской из госпиталя и началом службы в грузовом флоте мрачным провалом лежали полтора года, подробно описывать которые Джон остерегался, вскользь упоминая затянувшееся лечение и скитания по центрам для демобилизованных солдат, лишенных дома или возможности до него добраться; неразбериха в документах раннего послевоенного периода позволяла говорить об этом, обходясь общими словами. На самом же деле из последнего реабилитационного центра, чуть ли не пятого по счету, Рессел, издерганный теснотой и навязчивой казенной заботой, по собственной воле отправился прямо на улицу, где и остался. В Четвертой об этом не знал никто, даже Линден.

Джон поселился на задворках грузового порта среди таких же бездомных; многие из них донашивали военную форму. Он спал в пустых контейнерах и перебивался случайными заработками вроде погрузки или мелкого ремонта — численность рядовых техников за годы войны сократилась в разы, и несложный ручной труд пользовался большим спросом. Иногда Джон притрагивался к выпивке, не находя в ней, впрочем, особого утешения. Свое существование он воспринимал все более отрешенно, сводя каждый из дней, который предстояло прожить, к последовательности неких простых действий и автоматически их выполняя. Ему не хотелось ничего — ни определенности в жизни, ни даже прочной крыши над головой, тогда как на стене каждого уцелевшего здания в те дни висели доски с новостями о нехватке кадров, а в развернутых повсюду пунктах трудовой мобилизации устраивали на работу всех без разбора, отправляя вчерашних солдат отстраивать разрушенные города, запускать заводские машины, восстанавливать корабли. Потери среди населения были огромны. Дошло до того, что в ходе кампании по привлечению трудовых ресурсов служба охраны порядка начала задерживать бродяг. Обитатели пустых складов и заброшенных ангаров, добровольно устранившие себя из системы общественных отношений, в спешке бросали привычные места и пытались скрыться от облав, хотя каждый, кто добровольно сдавался властям, получал не взыскание, а пищу, какое-никакое жилье и, само собой, работу — но если в первых двух благах нуждались все, то от последнего многие предпочитали отказаться.

Пасмурным дождливым вечером Джон стоял в хвосте длинной очереди на посадку, рассчитывая попасть на перегруженный корабль и покинуть порт, где провел несколько месяцев. Никаких планов Рессел не строил — он лишь надеялся пересидеть суматоху в темном углу, поиски которого и привели его в толпу желающих лететь куда попало. Билеты и расписания были упразднены, и никто в очереди не знал, удастся ли ему подняться на борт и оторвется ли от платформы ржавая посудина, давным-давно отработавшая все положенные сроки. Документы проверяли дважды: у трапа и возле открытого люка. Кроме того, четверо сотрудников службы охраны порядка ходили вдоль очереди, наблюдая за людьми и уводя куда-то тех, кто выглядел или вел себя подозрительно. Когда один из офицеров подошел к Ресселу, тот молча отвернул испачканный машинным маслом рукав куртки, показывая идентификационный браслет.

«Послушай, парень, — спросил офицер, — ты уверен, что здесь записаны твои данные? С кого ты его снял?»

«Было бы странно, если бы я оказался похож на свою фотокарточку трехлетней давности», — огрызнулся в ответ Джон. Одежда на нем промокла и отяжелела, а капли дождя все сыпались на его непокрытую голову.

Офицер велел напарнику проверить данные Рессела в общей базе, и через мгновение Джон услышал удивленный возглас:

«Ого! Если этот малый тот, за кого себя выдает, то у него действующая лицензия пилота!»

«У меня не может быть действующей лицензии, я комиссован по ранению», — возразил Рессел, но его уже никто не слушал.

«Пойдешь со мной. Там проверим и разберемся», — и офицер отвел его в комендатуру порта, где комендант повторно запросил данные Рессела в общевойсковой информационной системе, а затем не без колебаний признал тождество между серьезным курсантом, ясно и твердо смотревшим с фотоснимка, и мокрым простуженным оборванцем, который стоял посреди кабинета, одетый в грязную форму ремонтника с чужого плеча. Джону позволили вымыться, дали контейнер с пайком, кое-какие лекарства, пару рабочих ботинок и поношенную, но чистую одежду. Ночь Рессел провел не в пути, как собирался, а в помещении для арестованных, из предосторожности запертом на замок, и уснул на нарах; те, надо заметить, оказались лучше его предыдущей постели.

На другой день отставной младший офицер боевого флота Джон Льюис Рессел был без промедления объявлен годным к работе на дальних грузовых рейсах и в приказном порядке направлен в ближайший центр переподготовки, где прошел обучение по ускоренной программе, а после итоговых экзаменов очутился в спецдепартаменте почтовых перевозок; нехватка квалифицированных кадров во всем грузовом и гражданском флоте на тот момент достигла катастрофического уровня. Вместе с навыками управления кораблем к Джону вернулось желание жить — он полюбил тяжелые большегрузы, снова принялся за изготовление моделей, завел приятельство кое с кем из коллег и все реже вспоминал про раненое колено.

Долгие годы после Рессел считал, что это не самая красивая история возвращения в профессию, — и, в общем-то, был прав.

Часы отбили новую четверть. Дален отложил личное дело Рессела, снова достал платок и задумчиво его осмотрел.

— Типичная биография и нетипичное ранение, — неожиданно сказал он. — Простите мое любопытство, Рессел, но я всегда думал, что у пилота ближнего бомбардировщика больше шансов погибнуть вовсе, чем отделаться осколком в колене. Как же так вышло? Вас сбили?

— А-62 не так просто сбить, но если это все-таки произойдет, в девяти случаях из десяти пилот будет мертв, — отозвался Рессел. — Я получил свой осколок на земле, когда бомбили нас самих. Снаряд разнес часть ангара, а я незадолго до этого остался без прикрепленного техника и возился снаружи у своей машины. Надоело, знаете ли, бегать в щель по каждому чиху. Парню, который был ближе к месту попадания, оторвало обе ноги и голову, ну а мне повезло.

— Вот как, — пробормотал Дален.

Рессел пожал плечами и замолчал. Для человека, которого миновал призыв, первым начинать разговор о войне с отставным солдатом было не то чтобы недопустимо, но довольно бестактно. Скорее всего, у Далена имелись какие-то сложные переживания, связанные с его непригодностью к военной службе, и таким образом он пытался от них избавиться; Рессел не горел желанием беседовать с начальником на эту тему, хотя и дал исчерпывающий ответ на его вопрос. Но Вентора Далена вдруг понесло дальше.

— А вы, оказывается, бомбили укрепления на Маруге. Легендарная операция. Я много читал о ней и слышал. Порой смотрю на людей вроде вас и думаю, что нашей молодежи было бы полезно услышать рассказы об исторических событиях из первых уст. Но, к сожалению, мы редко об этом вспоминаем.

Джон улыбнулся. Если бы в этот момент он мог видеть себя со стороны, то понял бы, что улыбка вышла недоброй.

— Вы читали — а я там был, — сказал он и подумал, что раньше считал начальника летной службы более умным человеком.

Если Далена и смутила ответная реплика, он этого не показал, однако очередной его вопрос уже не касался чужого боевого прошлого.

— Скажите, Рессел, хорошо ли вы разбираетесь в бортовых вычислителях?

— Смотря что вы имеете в виду.

Дален склонился над экраном, перебирая недавно поступившие письма.

— Один мой знакомый, начальник ремонтной базы, на днях пожаловался мне, что уже несколько месяцев не может найти замену поспешно уехавшему специалисту по бортовым вычислителям. Задачи довольно простые: диагностика бортовых навигационно-вычислительных систем на подготовленных к утилизации судах, извлечение записей из памяти, дальнейшее списание элементов или их ремонт.

Представив объем этих довольно простых, по словам начальника, задач, Рессел снова позволил себе легкую усмешку.

— Разумеется, я разбираюсь в бортовых вычислителях. Но я пилот, а не инженер.

— Практические навыки у вас есть, что-то из теории тоже, наверное, помните. Вы ведь неплохо учились.

— Много лет назад.

— Знаете, почему я вас об этом спросил? Уйти в отставку и просто получать пенсионные выплаты, как я понимаю, вам совсем не хочется. Подумайте, Рессел. Это, конечно, не грузовой флот, и вы не инженер, но дирекция в таком положении, что будет рада любому специалисту. Правда, это далеко. Очень далеко. Ремонтная база Б-216, если вам это о чем-нибудь говорит.

Ресселу это не говорило совершенно ни о чем, но он ответил едва ли сразу:

— Хорошо, я согласен, — и это был один из тех редких случаев, когда он принял решение, почти не раздумывая. Вообще-то Рессел не хотел быть обязанным Вентору Далену, но понимал, что предложение начальника в действительности не так уж и привлекательно, а в будущем и вовсе может привести к сомнительным последствиям. Вакантное или, вернее сказать, невостребованное место инженера на захолустной ремонтной базе вполне соответствовало той готовности пострадать за содеянное, которая овладела Ресселом в начале их с Даленом разговора. В конце концов, раз уж все в его жизни пошло наперекосяк, многое ли он потеряет, отправившись неизвестно куда? К тому же любая работа была для Джона лучше, чем выход в отставку: ведь в последние двадцать лет Рессел не умел и не знал ничего другого, кроме как трудиться на износ, — и только недавно об этом догадался.

— Отлично. Тогда секретарь вышлет на базу ваши документы. Да, там у вас с Крау произошел какой-то инцидент с нелегальным пассажиром. Честно говоря, не хочу в это вникать. Разбирайтесь сами. Полковник Харшл очень вами недовольна, ну а я не вижу смысла объявлять выговоры уволенным сотрудникам. Видите, как вышло? И вы, и второй пилот, и судно. Все сразу. До свидания, Рессел, — начальник протянул ему руку через стол, и Джон пожал ее, холодную и влажную от пота.