Итак, врач, возглавлявший комиссию, ясно дал понять, что о работе придется забыть. Теперь все зависело от решения директората. Иногда списанным пилотам Четвертой предлагали другую работу в городке или на станции: молодежь расходилась по техническим и производственным бригадам, более опытные занимали должности диспетчеров или инструкторов. Кого-то даже включали в состав управления. В сравнении с регулярными рейсами все это выглядело уныло, но позволяло жить дальше, не беспокоясь о самостоятельном поиске заработка и способов унять тоску. Поэтому почти все пилоты, чья работа на дальних рейсах по разным причинам заканчивалась до срока, чаще всего соглашались на перевод в наземные службы. Однако и это предлагали не каждому. Что касалось Рессела, то возраст и участие в войне однозначно говорили в пользу отставки, а уж после истории, в которой фигурировали препарат № 1920, нелегальный пассажир и утаенное от врачей больное колено, Ресселу стоило рассчитывать не на благорасположение начальства, а на дисциплинарное взыскание или даже крупный штраф, а то и отказ в доле пенсионных выплат. Впрочем, первое время Джон мог не зависеть от размера пенсии: за годы работы у него появились кое-какие сбережения — скромные по меркам большинства, но достаточные для непритязательного существования, а другое Джона и не интересовало.

Так вышло, что он мало думал о деньгах и почти не умел их тратить. В определенном смысле он вообще не знал, как жить и заботиться о самом себе вне боевого, а затем грузового флота. Каким бы странным ни казалось это при его тяге к одиночеству, Джон бывал сравнительно спокоен лишь тогда, когда сознавал себя элементом той или иной исправно функционирующей системы, всецело вовлеченным в ее организованную и четкую работу. По сути, вся его жизнь, начиная школой и заканчивая Четвертой грузовой, была подчинена принадлежности к подобным системам — и это его устраивало. Четвертая ставила перед Ресселом понятные задачи и требовала их правильного выполнения, взамен обеспечивая его заработком и удовлетворяя бытовые нужды — а в этом отношении Рессел с юных лет был неприхотлив.

Отец, в чьем замкнутом характере после смерти матери проявились мрачные деспотические черты, зарабатывал немного и, стремясь соответствовать неким идеалам, навеянным обстановкой в его конструкторском бюро, постепенно совершил бессознательный переход от разумной экономии к подлинной скупости. Щуплый Джон донашивал за долговязым Александром невзрачную мешковатую одежду, с прохладцей относился к игрушкам, любил однообразную еду из школьной столовой и развлекал себя, по примеру брата, скрупулезной подготовкой домашних заданий. Тяжелая атмосфера в доме заставила обоих мальчиков без остатка отдаться школе и ученическим делам и с болезненным упорством бороться за высокие баллы. Но если Александр продержался от подготовительного до выпускного класса и, с блеском сдав экзамены, поступил на один из престижных математических факультетов, то Джон, испорченный той легкостью, с которой ему доставались хорошие оценки, к четырнадцати годам курил, сквернословил и прогуливал уроки, шатаясь в порту среди грузовых кораблей, а вскоре и вовсе раздумал получать аттестат за полный курс. Льюис Рессел к тому времени едва замечал младшего сына, однако в мечтах все еще видел его одаренным студентом университета, поэтому известие о том, что Джон стал первокурсником флотского училища, и притом не самого лучшего, здорово его подкосило. Против военной карьеры выступал и брат, но младший из Ресселов покинул дом и быстро свыкся с новой жизнью.

Оказавшись, как и положено курсанту, на полном попечении государства, Джон питался в столовой, носил выданную форму и жил по жесткому распорядку, почти не оставлявшему свободных минут. Небольшое содержание, которое выплачивалось курсантам раз в семестр, он тратил на сигареты, книги, инструмент и материалы для моделей. Других потребностей и расходов у него практически не было. За пять лет войны, что привели к упразднению прочных связей между людьми, вещами и событиями, Рессел то ли отвык, то ли совсем разучился распоряжаться самим собой. Как выяснилось позже, пилоту крупной грузовой компании, чья работа до мельчайших деталей определялась должностной инструкцией, а дни от рейса до рейса проходили в закрытом городке, обеспеченном всем необходимым, это умение, в общем-то, и не особенно было нужно.

Нога болела, сон не шел. Джон поворочался на смятой простыне и подумал, что теперь ему придется решать, где жить и чем заниматься. В голове шумело, мысли путались, кости ломило, как при лихорадке, но усилием воли Рессел вынудил себя отвлечься от ощущений и сосредоточиться на разных неприятных вопросах. Он был уверен, что новую работу ему не предложат. И потом, оставаться в городке, где все население мгновенно узнало бы о причинах его увольнения из летной службы, Джону не хотелось. В сущности, он жил здесь из-за работы, а сам городок, несмотря на все удобства, давно ему наскучил. Друзей, кроме Линдена и Анны, Джон так и не приобрел, потому что со всеми держался отстраненно, а связь с Сол Харшл, случайная и недолгая, казалась недоразумением с самого начала. Вспомнив опять об отставке Линдена и списании «Громобоя», Джон почти смирился с мыслью о поисках нового дома, хотя и не мог сказать, что где-то в обитаемых пределах пространства есть место, где он был бы готов поселиться навсегда. Впрочем, во времена, когда пространство — покоренное, расчерченное на квадраты и сплошь пронизанное линиями дальних магистралей, — надежно легло на карты и вошло в память бортовых вычислителей, привязанность к месту не имела значения. Так и не подведя итога своим беспокойным размышлениям, Джон все-таки задремал, и даже во сне он ощущал себя измотанным и заболевшим.

— Это что, ужин, что ли? А не рано?

Возглас Дана заставил Рессела вскочить и сесть на постели. Парень без стеснения заглядывал в его контейнер с нетронутой больничной едой.

— Я три дня не ел по-человечески, только раствор для регидратации и сухие галеты, и до сих пор мне не дают ничего другого. Может, поделитесь со мной, а?

— Забирайте все, если вас от этого не вывернет наизнанку, — пробормотал Джон. Взглянув на часы, он понял, что близится вечер.

Дан уселся на свободную койку рядом и принялся быстро поглощать протертый овощной суп и белковое суфле. Покончив с едой, он поставил контейнер на пол и проникновенно сказал:

— Простите меня, Рессел. Если бы я знал, что вы капитан, я бы не был с вами так фамильярен. Но как разобрать, в каком вы звании, когда здесь все без штанов?

Выведенный из всякого терпения Джон ответил на это здравое замечание кратко и не вполне по существу, но Дан только рассмеялся и закинул ноги на спинку кровати.

Послышались торопливые шаги. Хмурый молодой человек, в котором Джон узнал практиканта, накануне дежурившего в пункте послерейсового осмотра, вошел в блок и сразу набросился на Дана:

— Вы почему валяетесь на чужой постели?

— Не на чужой, а на пустой. Здесь же никого нет, — рассудительно ответил тот, и Рессел снова подумал, что было бы неплохо запустить в него ботинком.

Практикант раздраженно потер лоб.

— Вообще-то я пришел сказать, что с завтрашнего утра вы считаетесь арестованным за тяжкое нарушение трудовой дисциплины и отправляетесь на принудительные работы сроком в два месяца с дальнейшим увольнением и отзывом стажерской лицензии, — огласив эту канцелярскую формулировку, он прибавил не без ехидства: — Допрыгались. И нечего притворяться идиотом. Психиатр признал вас нормальным.

— Принудительные работы? Я же болен, разве нет?

— Вы в состоянии шляться по коридорам, курить в неположенных местах и приставать ко всем с разговорами, а значит, здоровы, — отрезал медик.

— Вы не скажете, когда я смогу отсюда уйти? — обратился к нему Рессел. Мысль о ночи под одной крышей с Даном причиняла ему страдания, сравнимые с утренним приступом боли в колене.

— Уйти? Сейчас точно нельзя, мы выписываем пациентов в первой половине дня.

— Да вы что, издеваетесь? — воскликнул Джон и подумал, что мог бы уйти самовольно, пусть даже и без брюк, ухудшив тем самым свое незавидное положение. — Тогда хотя бы верните мне одежду. Я оставил в кармане сигареты.

Практикант покачал головой.

— Кладовка закрыта до утра. У меня есть ключи, но мне попадет — а я и так уже, знаете ли…

Джон понимающе усмехнулся: хорошо, если парень отделался одной неприятной беседой с начальницей медслужбы. Сол Харшл спокойно могла снабдить практиканта отрицательной характеристикой и выслать его из городка, испортив молодому коллеге карьеру — и лишь за то, что тот не бросился к руководству с докладом о постороннем, решив сначала оказать мальчишке какую-никакую помощь. Рессел назвал бы это не иначе как самодурством, но путей противостояния не видел. Лучшим способом уцелеть, работая под началом у Сол, была возможность поменьше попадаться ей на глаза.

— Насчет сигарет. Могу предложить вам свои. Составите компанию? — неожиданно спросил медик.

Рессел был не слишком рад его обществу, но отказываться не стал: желание наглотаться дыма переполняло его с раннего утра. Набросив на плечи одеяло, он заковылял к лифту.

В здании медицинского центра было только два этажа. С плоской огороженной крыши — единственного официального места для курения — открывался неплохой вид на озеро. В воздухе стояла вечерняя духота. Продолговатый силуэт грузового звездолета плыл от одного края неба к другому. Зеленые ходовые огни сменились белыми посадочными, у хвоста вспыхнул мощный прожектор. При виде чужого корабля у Джона кольнуло в груди. Мысль о потере работы навалилась на него глухой чернотой: он уже испытывал нечто подобное после того, как впервые услышал вердикт о своей негодности к военной службе, но усталость и накопленное за месяцы в госпитале безразличие ко всему сущему избавили его от острых переживаний. Теперь же Рессел всерьез опасался, что новый удар в скором времени буквально свалит его с ног. Путаясь и забывая, о чем он не так давно пытался мысленно договориться с самим собой, Джон смутно подумал, что ему нужно срочно улетать из городка — подальше от Четвертой, всех ее пилотов и всех ее кораблей.

Духота стала невыносимой, и Рессел, снова взглянув наверх, увидел подползавшие к городу рыхлые тучи. Вдали тревожно зашелестели худые сосны. На метеорологической вышке, предупреждая об ухудшении погоды, загорелся желтый огонек.

— Похоже, идет гроза, — нарушил молчание практикант. — Кстати, Петер Димитров.

— Что?..

— Меня зовут Петер Димитров. Между прочим, из-за вашего экипажа у меня полно проблем.

— Догадываюсь. Это что, повод для знакомства?

Петер пожал плечами.

— Нет. Но мне-то ваше имя известно, вот я и решил представиться.

Первые капли дождя застучали по крыше. Петер, не без восторга наблюдавший за движением грозового фронта, обернулся к Ресселу.

— Надо прятаться, иначе промокнем. Только вам, я смотрю, не слишком хочется возвращаться к соседу.

Джон хмыкнул.

— Это точно.

— Тогда постоим еще пару минут.

Они ушли под навес у дверей лифта и довольно долго курили молча. Сигарета приглушила головную боль и отчасти вернула Джону ясность мышления. Просить вторую было неловко, но Петер сам протянул спутнику вскрытую пачку, сопроводив свой жест быстрым и преисполненным значительности взглядом. Рессел понял, что без разговора на отвлеченные темы не обойтись, и нахлынувшее было чувство благодарности к юноше угасло.

— Этот ребенок, которого вы привезли… Вы что-нибудь о нем знаете? — спросил Петер.

— Нет, — коротко ответил Джон.

Вдали зазвучали сухие раскаты грома. Петер собрал в сложенную ковшиком ладонь дождевые капли, задумчиво рассмотрел их и вытер о куртку.

— Откуда он взялся на борту вашего корабля?

— Мы подобрали его на обратном пути из города в порт. Бродяги постарше пытались забросать его камнями. Нет, даже забить насмерть.

Петер мрачно усмехнулся.

— Судя по характеру раны, они были близки к успеху. Разве что попали не в голову.

— В общем, не вмешаться было невозможно, — признался Рессел и нехотя изложил дальнейшие события. — В итоге мы взяли его на борт и привезли сюда.

— Похоже, этого хотели не столько вы, сколько ваш напарник с обостренным чувством справедливости, — предположил Петер.

— Чего хотел каждый из нас, уже неважно. Мы с Линденом напишем объяснительные. А вам-то зачем вся эта история?

— Да как сказать…

— Как есть, — потребовал Джон, теряя терпение. — Скажите прямо, чего вы от меня хотите.

Неожиданно он вспомнил: перевязывая мальчишку, он не рассчитал дозу лекарства и распылил на травмированное плечо едва ли не весь баллончик, погрузив беднягу в сон, а потом успокаивал взволнованного Линдена тем, что препарат из стандартной бортовой аптечки безвреден для организма и в больших количествах. Но раненый беспризорник был истощен, постоянно голодал, без подготовки перенес долгий перелет. К тому же, как и всякий бродяга, мальчик наверняка имел целый набор болезней. В общем, плохой исход при передозировке уже не казался Джону немыслимым. Он ощутил, как холодная рука больно ткнула его куда-то в область солнечного сплетения, и решительно спросил:

— Он что, умер, этот ребенок?

— Нет, с чего бы? Он слабоват от потери крови, но на удивление неплох — правда, весит намного меньше нормы, а еще изъеден вшами. Все паразиты погибли в дезинфекционной камере, туда им и дорога. Но чешется он до сих пор, да и прививок у него нет и не было, так что пусть посидит в карантине. Тем более, оттуда труднее удрать, а он наверняка не прочь это сделать. Я бы не хотел искать его по всему зданию.

Рессел испытал некоторое облегчение: он достаточно изнервничался и без того, чтобы винить себя в гибели беспризорного мальчишки. Конечно, тот мог раз десять умереть за один только вчерашний день и без их с Линденом вмешательства, но спасти ребенка от малолетних психопатов, чтобы тут же угробить его при попытке оказать помощь — это было бы слишком.

— А сказать вам я хочу вот что, — продолжил Петер. — Побыстрее убрать мальчика из города, как порекомендовала вам полковник Харшл, не получится. По-хорошему, его следовало бы передать на попечение государства, но, я думаю, вы и сами догадались, как ему не повезло. Я спрашивал у коллег: никто здесь не знает, что делают в таких случаях. Это раз. Отсутствие всех документов — два, хотя и глупо требовать их от беспризорника. Закрытый промышленный комплекс — три.

— Полковник Харшл — четыре, — закончил за него Рессел. Он все прекрасно понял.

— Вот именно. Да, тут выяснилась одна штука, которая еще больше осложняет всю эту историю. Мальчику примерно девять лет, и он не говорит. Совсем. Он здесь почти двое суток и не произнес ни звука.

— По-моему, в этом нет ничего удивительного, — сказал Джон. — Сначала его чуть не убили, потом схватили и увезли неизвестно куда. Шок, стресс, недоверие к окружающим. Вы должны разбираться в этом лучше меня.

Петер фыркнул.

— Об очевидном мы подумали в первую очередь. Но у такого поведения может быть тысяча причин. Понимаете, Рессел, моя специальность — охрана здоровья летного состава. Я привык иметь дело со взрослыми. Причем, как правило, молодыми и совершенно здоровыми. Ну, время от времени у них бывают ерундовые травмы вроде ушибов, а еще бессонница и головные боли от легкого переутомления. Или, что чаще, несоблюдения режима. Приобретенные хронические заболевания обычно выявляются на комиссиях. Вот как у вас, например. А в неговорящих детях я ничего не смыслю, поэтому я попросил взглянуть на этого мальчишку местного детского врача.

Джон кивнул. Мысли его заволакивало дымчатой пеленой. Сверло в колене вращалось на малых оборотах. Он прислонился к стене и закрыл глаза. Где-то рядом громыхнуло. Петер повысил голос, стараясь перекричать шум дождя.

— Первичный осмотр показал, что у него нет явных проблем со зрением и слухом, рефлексы в целом соответствуют норме, хотя развитие и социальная адаптация оставляют желать лучшего. Вернее, они просто на нуле. Конечно, пока исключены не все возможные физиологические причины его молчания, но проблема в другом. Джон, вы меня слушаете?

— Ага, — Рессел нащупал в стене отверстие автоматической пепельницы и отправил туда окурок.

— Еще пару дней он может побыть у нас, а вот куда девать его потом, непонятно. Полковник Харшл, как вы помните, предложила вернуть его туда, где вы его взяли. Позволю себе заметить, пока она меня не слышит: это дурацкая идея. Так что подумайте на досуге, куда его девать. Или нет, лучше пусть об этом думает ваш напарник. А вам сейчас нужно позаботиться о себе.

Рессел усмехнулся.

— Вот уж спасибо. Только это мне, пожалуй, и остается.

— Именно так.

Над крышей заметался ветер. Джон, по-прежнему раздетый до белья и с одеялом на плечах, поежился. Петер вынул из кармана форменных брюк часы на длинной цепочке.

— Я уже двадцать минут как прогуливаю дежурство, а вы нарушаете больничный режим. Пора возвращаться.

В здании было так тихо и пусто, будто настала глубокая ночь. На потолке тускло мерцали световые панели, посреди коридора замерла уборочная машина, яркие красные стрелки вдоль стен указывали путь к эвакуационным ходам и бомбоубежищу.

— Неужели здесь никого больше нет? — спросил Рессел.

— Почти, — ответил Петер. — Техник со сломанным ребром, беременная женщина, чокнутый стажер Дан, вы и ваш мальчишка. Кстати, хорошо бы придумать этому подкидышу какое-нибудь имя. Даже если оно у него есть, мы все равно его не узнаем, а ведь я до сих пор не занес его в базу. Можно просто присвоить ему номер, как это обычно и делается, но тогда любая комиссия поймет, что у нас на лечении был посторонний, кто-то не из города, а это не приветствуется.

— У вас что, совсем нет фантазии? — не удержался Джон.

В дверях их встретил Дан; спать он явно не собирался.

— О чем это вы беседуете? — бесцеремонно спросил он, и, не дожидаясь ответа, махнул рукой в направлении карантинного блока. — Кто-нибудь знает, почему он так сидит? Мне это не нравится.

Джон проследил за его жестом и увидел за прозрачной перегородкой белую фигуру без лица — мальчишка неподвижно сидел на постели, с головой закутавшись в одеяло, и вид у него был, надо сказать, пугающий.

— Да что вы в самом деле! Прекратите так себя вести! — разозлился Петер и продолжил, обращаясь к Джону: — Фамилия ему не нужна, потому что он несовершеннолетний, а вот имя не помешало бы.

Дан повалился на ближайшую койку и задрал ноги.

— Я слышал ваш разговор. Знаете что? Предлагаю назвать его в честь моего братца Энди, единственного приличного человека в нашем семействе. Он защитил магистерскую работу и уехал на энергетическую станцию, а потом задрал нос и перестал с нами общаться. Понятия не имею, где он теперь, да и не очень-то хочу знать. Факт в том, что братец куда-то делся, а имя осталось и пропадает зря. Оно всегда мне нравилось. Можете им воспользоваться.

Покончив с этой ахинеей, он повернулся на бок и закрыл глаза. По его лицу блуждала умиротворенная улыбка. Петер и Джон ошарашенно уставились друг на друга и некоторое время молчали.

— Ложитесь спать, я выключу здесь лампы и пойду наконец-то занесу в информационную систему этого ребенка, — пробормотал практикант. — Пусть будет Энди, мне все равно. Документы должны быть в порядке. Ах, да. Если вдруг ночью вам захочется придушить этого Дана, можете позвать меня в сообщники — я уже видеть его не могу.

Джон посмотрел на часы — он никогда их не снимал. Светящийся циферблат показывал девять вечера. Привыкший засыпать в любом месте и за считаные секунды Рессел на этот раз долго лежал поверх одеяла, тер больное колено, мучился без сигарет и думал о том, как сильно он хотел бы проснуться в собственной комнате, вынуть из шкафа чистый комплект формы и, заскочив позавтракать в столовую, отправиться вместе с Линденом в очередной рейс. Наконец, пришибленный прожитым днем и заранее уставший от всего, что должно было, но пока не успело случиться, Джон забылся под мерный звук шагов, который доносился из-за перегородки: неизвестный ребенок, час назад получивший чужое имя, с наступлением темноты выбрался из своего странного укрытия и всю ночь ходил от одной стены карантинного блока к другой.