— Надо же. Двадцать четыре года назад вам неплохо подремонтировали колено. Сильные боли стали беспокоить вас не так давно, верно?

— Верно.

Раздетый до белья Джон Рессел лежал на смотровой кушетке, вытянув зафиксированную правую ногу. Бесконтактный датчик, жужжа, завис над коленным суставом. В большом светлом кабинете было прохладно и пахло дезраствором. Кушетку окружили люди в медицинской форме — одних Джон видел впервые в жизни, других не раз встречал за годы работы в Четвертой. Незнакомый врач, прибывший в составе комиссии для освидетельствования, задумчиво смотрел на монитор диагностического аппарата и делал какие-то пометки.

— И насколько сильные? Как вы бы их охарактеризовали? — не оборачиваясь, поинтересовался он.

Ответ прозвучал сухо.

— По-разному.

— Опишите свою боль. Какой она бывает чаще всего?

— Терпимой.

— Терпимой? Я полагаю, она все же причиняет вам кое-какие неудобства. Например, неудобства при ходьбе.

— Не причиняет.

— Или, скажем, вам тяжело вставать со стула, спускаться и подниматься по лестницам…

— Не тяжело.

Члены комиссии начали переглядываться. Сол Харшл среди них не было, но зеленая куртка с именным значком висела на спинке стула, стоявшего ровно посреди кабинета, и настолько твердо заявляла о присутствии начальницы городской медицинской службы, что все то и дело косились на этот стул и старались не задевать его.

Закончив осмотр, врач велел освободить ногу Рессела от фиксаторов и сочувственно улыбнулся.

— Рессел, вы же взрослый человек. Зачем лукавить?

Джон промолчал. Врача он не видел, потому что натягивал на себя измятую нижнюю майку — ему не очень-то нравилось щеголять раздетым перед чужими людьми. Вспоминались долгие дни, проведенные в реабилитационном отделении госпиталя: жесткая кровать, гимнастика в группе для выздоравливающих, прогулки по расписанию, табличка «Не курить!», проверка тумбочек, бесконечные запреты и тоскливое брюзжание соседей.

Врач подождал, пока непривычно взлохмаченная голова Рессела покажется на свет, и подвинул свой стул поближе.

— Как правило, даже беглый осмотр позволяет получить объективное представление о состоянии пациента, а на вас мы потратили целое утро. Напрашивается очевидный диагноз, и лично я считаю его подтвержденным. Думаю, возражений со стороны коллег не будет, и чуть позже мы вам его озвучим. Зачем же вы делаете вид, будто на самом деле у вас ничего не болит?

Утром все с самого начала пошло не так, как Джон задумал накануне. Написать прошение об отставке по собственному желанию ему не дали: дежурный секретарь директората остановила его на пороге и вежливо, но твердо сказала, что беседа с руководством невозможна без результатов обследования. Поэтому Джон отправился в медицинский центр, где сдал одежду и все находившиеся при нем вещи в кладовую и затем подвергся множеству неприятных процедур. Бессчетное количество раз он сгибал и разгибал оба колена, вставал и садился, ходил, приседал и подпрыгивал перед горсткой скучающих докторов, стиснув зубы и мысленно проклиная это мероприятие. Врачи, разумеется, мгновенно заметили его хромоту. Стоит ли говорить, что после всех экспериментов колено болело, сам Рессел чувствовал себя ужасно, а выглядел, насколько он мог догадываться, и того хуже.

— Ладно, не отвечайте. Причина мне ясна, и мы обсудим ее потом, — произнес врач и развернул на экране карманного планшета отчет, составленный вычислителем диагностического комплекса. Параллельно текст отчета появился на белой стенной панели. Члены комиссии перестали шептаться друг с другом и подняли головы.

— Давайте посмотрим. Рессел, вот ваш коленный сустав. Назвать его состояние удовлетворительным — коллеги со мной согласятся, не правда ли? — совершенно невозможно. Кстати, Рессел, вы хоть сколько-нибудь разбираетесь в том, как он работает?

— Я изучал анатомию в школе. Это было давно. Не помню, что там говорилось о коленных суставах.

— Ладно, тогда я объясню попроще.

— Зачем?

Тонкая красная линия на спроецированном изображении в точности повторяла траекторию движения пера над планшетом. Джон разглядывал отчет вместе со всеми, а врач — по-видимому, он занимал еще более высокую должность, чем Сол, хотя и носил одежду без знаков различия, — заговорил с ним так спокойно и мягко, что Ресселу на миг стало неловко за свою нарочитую грубость.

— Начнем с хорошего. Если бы вы, Рессел, повредили колено не двадцать четыре года назад, а в наши дни, неприятные последствия, с которыми вы столкнулись, можно было бы минимизировать или вовсе предотвратить. Скорее всего, проблема решилась бы с помощью несложной операции по реконструкции сустава. Подготовка к ней включает подбор подходящего материала…

— К чему вы мне все это рассказываете? — раздраженно перебил Джон. — Из вашей лекции прямо вытекает, что с моим коленом уже ничего не поделать.

Врач снова улыбнулся.

— Рессел, вы делаете неверные выводы. У вас тяжелое дегенеративное заболевание сустава, и со временем оно будет быстро прогрессировать. С момента повреждения прошло слишком много лет, чтобы можно было вернуть вам полную работоспособность. К сожалению, некоторые процессы необратимы. Но я не говорил, что вам вообще нельзя помочь. Установка искусственного сустава — несложная операция. Она вернула бы вам возможность легко передвигаться и вспоминать о своем колене разве что при серьезных нагрузках или в плохую погоду. Установить этот сустав можно после определенной подготовки. Повторюсь, никаких сложностей. Я показал бы вам эту штуку, но не захватил образец.

У Джона промелькнула смутная тревожная мысль, связанная с перечнем противопоказаний к службе в грузовом флоте, но сосредоточиться на ней, продолжая при этом слушать врача, он не смог.

— Ваш случай типичен, лечение можно начинать по стандартному алгоритму. Но есть один важный вопрос, и нам его никак не обойти. Рессел, вы понимаете, о чем я?

— Не совсем.

— Перед сегодняшним освидетельствованием я просмотрел ваше личное дело. Пилот первого класса, один выговор и два незначительных нарушения за двадцать лет службы. Нельзя сказать, что вы случайный человек в профессии. У вас богатый опыт, вы отлично представляете специфику работы и тот образ жизни, который ведет пилот грузового корабля, регулярно совершающий дальние рейсы. Периодически вы подтверждаете знание правил техники безопасности и должностной инструкции, посещаете занятия по разбору аварийных ситуаций и так далее. Рессел, ответьте мне на один простой вопрос: будучи командиром экипажа, посадили бы вы за пульт вверенного вам корабля своего сослуживца, если бы знали, что страдает от последствий старой травмы и принимает мощные анальгетики?

Рессел поднял глаза на врача и прочитал в ответном взгляде не насмешку, которую заподозрил в словах, а только вежливое любопытство. Во рту пересохло. Крепло желание вынуть из воздуха сигарету и закурить. Члены комиссии молчали. Пустой стул с безупречно выглаженной курткой Сол торчал посреди комнаты.

— Нет, — сказал Джон.

— Что ж, это разумно, и я совершенно с вами согласен. А теперь скажите: какое, по-вашему, решение в такой ситуации примет руководство летной службы? Если речь идет об опытном пилоте, лучшем в своем роде — правда, пилот нездоров и принимает лекарства на рабочем месте?

— Руководство летной службы отстранит его от работы, — пробормотал Рессел. В колене встрепенулась боль.

— Точно. И это будет сделано исключительно в целях обеспечения безопасности. Вам ли не знать, каким нагрузкам постоянно подвергается ваш организм. Так получилось, что у ранения, полученного почти четверть века назад, возникли отсроченные последствия, и напряженная работа их порядком усугубила. Сейчас нам под силу облегчить ваше состояние, снять боль, а вот о возвращении в профессию придется забыть.

— Я из нее пока не уходил, — огрызнулся Рессел. У него похолодели руки.

— От ваших слов и действий, Рессел, уже ничего не зависит, так что не разбрасывайтесь словами, — Сол Харшл вошла в кабинет вместе со сквозняком из коридора и, коротко кивнув врачу, принялась изучать отчет.

Джону отчаянно захотелось поскорее выйти наружу, прижаться лбом к шершавой стене и разом выкурить пачку сигарет. Все было кончено, и ничто не имело смысла.

— Будьте любезны, верните мне обувь, куртку и брюки, — потребовал он.

Несмотря на бессилие и болезненную опустошенность, Джон все еще помнил, что разгуливать по улице в нижнем белье не полагается, хотя никаких писаных правил на этот счет не существовало.

— Боюсь, вам придется провести здесь некоторое время, — спокойно возразил врач. — Первичное обследование завершено, но нам нужно изучить результаты и понять, как быть дальше с вами и вашим суставом.

Джон резко поднялся с кресла и пошатнулся: в ноге снова дернулась боль.

— Я отказываюсь от любых вмешательств и прошу вернуть мне одежду.

— Послушайте, Рессел, — мягко сказал врач. — Вы взволнованны и чувствуете себя хуже, чем обычно. В таком состоянии люди не принимают важных решений.

— Я не могу больше здесь оставаться. Я вызван в директорат.

— Мы сообщим в канцелярию, чтобы вызов перенесли по нашей просьбе, а вы пока отдыхайте.

Сопроводив эту фразу легкой сожалеющей улыбкой, врач вышел. За ним потянулась комиссия. Девушка в голубом комбинезоне робко тронула Рессела за плечо.

— Пойдемте, я отведу вас в блок наблюдения.

Блоком наблюдения назывался полутемный зал на первом этаже здания, рассчитанный на восемь коек. Слева располагались двери в коридор и лабораторию, справа, за прозрачной перегородкой, — отдельный карантинный блок. Девушка ушла, пообещав принести обед. Джон вспомнил, что в последний раз ел еще до того, как они с Линденом подобрали мальчишку, но равнодушно отмахнулся: ему было не до обеда. Поскольку рядом не нашлось никакой стены, к которой можно было бы отвернуться, он улегся на койку и с головой накрылся тонким одеялом, надеясь, что его не потревожат.

Холод свежего постельного белья, чистота и запах дезраствора напомнили ему огромный военный госпиталь на мирной территории. По счастливой случайности Рессел был эвакуирован первым же санитарным бортом и попал в руки хорошего хирурга, но на этом везение закончилось: Джон заразился редкой формой лихорадки, занесенной в госпиталь с очередной партией раненых, и выздоровление затянулось на месяцы. Кое-как придя в себя, он узнал, что его медицинские и личные документы оказались уничтожены в результате сбоя в информационной системе; пришлось задержаться и ждать их восстановления. Тревога ожидания сделала Рессела мрачным и раздражительным, а лишние недели, проведенные в госпитальной палате, пробудили в нем тихую ненависть к режиму, соседям и медицинскому персоналу. Наружу он вышел на костылях — обритый наголо, исхудалый, одетый в наспех выданную форму не по размеру и признанный негодным к военной службе. Возвращаться было некуда, и Рессел отправился в распределительный лагерь для демобилизованных, где сутками сидел в углу и предавался меланхолии, а позже, оценив неудобства своего нового положения, решил все-таки бросить костыли — потребность в них на тот момент объяснялась больше психологической зависимостью, нежели подлинной невозможностью без них обходиться, — и впал в другую крайность, увлекшись непосильными физическими нагрузками. Поначалу последствия ранения никак себя не проявляли, и обрадованный Рессел стал едва ли не бегом спускаться и подниматься по лестницам. В конце концов он поскользнулся и упал, переломав больную ногу, но к повторному запрету на упражнения отнесся пренебрежительно. Чтобы заново научиться нормально ходить после этой истории, Джону понадобилось полгода. Все это время он скитался по солдатским общежитиям и реабилитационным центрам, не расставаясь с привязчивой простудой и постепенно проваливаясь в полное безразличие к мирной жизни и собственной дальнейшей участи. Стук новых костылей, легких и прочных и, в отличие от формы, идеально подобранных под его рост и вес, до сих пор иногда звучал у него в ушах.

Раздались шаги. О прикроватный стол звякнуло дно контейнера. Кто-то, должно быть, все та же девушка, немного постоял рядом и ушел. Джон подумал, что неплохо было бы уснуть — спать при ярком искусственном освещении он приучился в госпитале, — как вдруг услышал кашель. Входя в блок, Джон заметил, что одна из коек занята, но разглядывать соседа не стал, мельком подумав, что им, скорее всего, окажется ребенок со сломанным плечом. Сосед между тем как следует откашлялся и обратился к Ресселу в довольно развязной манере.

— Эй, там! Добро пожаловать! Я тут собрался сдохнуть от скуки. Третьи сутки совершенно один.

Разговаривать с соседом, кем бы тот ни был, Ресселу не хотелось, и он плотнее завернулся в одеяло.

— Вы что там, спите, что ли? — не унимался незнакомец.

Джон мысленно выругался.

— Да, сплю. И прошу меня не трогать.

— Быстро же вы засыпаете, — обиженно протянул сосед. — А я рассчитывал болтать с вами до ночи.

— Оставьте меня в покое, а?

— Какой вы злющий.

На койке у прозрачной стены карантинного блока сидел светловолосый парень в желтой больничной пижаме. Зеленовато-серым цветом лица и заострившимися чертами он походил на человека, выздоравливающего после тяжелого отравления, но жизнерадостно улыбался и стрелял по сторонам нахальными глазами.

— Моя фамилия Дан. Скоро я стану бывшим стажером Четвертой грузовой компании, ну а пока умираю от скуки. Столько времени было не с кем поговорить, страшно подумать.

Джон хмыкнул и неожиданно для себя ответил:

— А моя фамилия Рессел, и я скоро стану бывшим пилотом той же самой грузовой компании. Так это вы напились какой-то дряни?

— А, так вы все обо мне знаете. Ну да, я.

— И с какой же, простите, целью? — поинтересовался Рессел, со злостью подумав, что безмозглый стажер повинен во многих бедах и даже не догадывается об этом.

— По правде говоря, все из-за того, что я не смог отказаться от распределения. Я совсем не собирался здесь работать. Мои попытки мелкого саботажа никто не принял всерьез — видно, списали на неопытность. Ну я и решил: если выкинуть что-нибудь эдакое, меня просто выгонят отсюда и пошлют в другое место. Результат немного превзошел ожидания. В общем, я как-то не учел, что после такой истории останусь не у дел. Теперь мне светят исправительные работы, какая-нибудь ерунда вроде оператора мойки. А вас за что?

— Нога, — хмуро бросил Рессел.

Он не стремился вдаваться в подробности. Можно было не отвечать, но Джон чувствовал, что молчанием от болтливого Дана не отделаться, а на достойный отпор не хватало сил.

— Ясно. То есть нет. Какая нога? Ваша? Болит? А, неважно, не обращайте внимания. Не на ногу — вам от нее, ясное дело, деваться некуда, — на меня. Я долго страдал из-за отсутствия собеседников.

Джон внезапно обнаружил, что пределы его терпения располагаются гораздо ближе, чем он считал еще минуту назад.

— Дан, вы невыносимы. Если бы вы были моим стажером, я выдрал бы вас ремнем.

— Сомневаюсь, — возразил сосед. — Вам для начала пришлось бы меня догнать, а с вашей ногой, насколько я понимаю, это не так-то просто.

— Нет, я выдрал бы вас ремнем и подал бы рапорт в управление, потому что вы сокрушительно глупы и позволяете себе опасные шутки. Как вас вообще взяли учиться на пилота?

Дан расхохотался.

— Я умею притворяться умным, когда нужно. Ну, знаю, как отвечать на все эти идиотские вопросы в тестах. Кстати, учился я неплохо. Послушайте, раз вам расхотелось спать, давайте сыграем в карты, — он вынул из кармана пижамной рубашки новенькую пластиковую колоду.

— Не хочу. Я не играю в карты.

— А во что играете? Где-то здесь была шахматная доска, но я в этом деле новичок, да и простор для жульничества невелик.

— Говорю же, оставьте меня в покое, — обозлился Рессел.

Дан, чьи глаза горели нездоровым воодушевлением расторможенного подростка, нравился ему все меньше — вернее сказать, не нравился совсем. После того, как Джон бросил школу и стал курсантом, он привык делить жилое пространство с разными людьми, и далеко не все из них были приятны и близки ему по темпераменту или мировоззрению. Но Джон запросто терпел неудобства, умел при крайней надобности постоять за себя и в словесных стычках, и кулаками, а чистота и соблюдение режима были для него важнее, чем непременные дружеские отношения. К третьему курсу, вполне изучив закономерности существования в замкнутом коллективе, Джон достиг определенного равновесия между борьбой за собственные интересы и умением избегать конфликтов, сохранив его и в зрелые годы. И все же Дан — самоуверенный, болтливый и нагловатый юнец, чье обаяние было настолько велико, что все его проделки доселе оставались безнаказанными, а товарищи наверняка с восторгом принимали всякую затею, — принадлежал к тому разряду людей, общение с которыми давалось Ресселу хуже всего. И если в училище драки между курсантами помладше были делом хоть и наказуемым, но совершенно естественным, то мысль швырнуть чем-нибудь тяжелым в соседа по больничной палате представлялась Ресселу достаточно нелепой, чтобы воздержаться от ее воплощения. Он вздохнул и снова с головой укрылся одеялом.

Но Дан и не думал замолкать.

— Я трое суток провел в полном одиночестве, если не считать этого юного дикаря за перегородкой. Он появился вчера под вечер, а потом исчез.

— Какого еще дикаря? — сердито спросил Джон и подумал, что попал в отличную компанию.

— Да тут в карантине какой-то ребенок, и с ним явно творится что-то не то: обычно дети задают вопросы, а этот ничего не говорил и ошалело пялился в потолок. Я наблюдал за ним от скуки. Ему чем-то не понравилась кровать. Он, подумайте только, залез под нее, да еще пытался содрать с руки повязку. А как он ел!.. Страшно было смотреть. В общем, весьма занятный персонаж.

— И где он теперь? — полюбопытствовал Рессел.

— Понятия не имею. Я недавно выходил в уборную, а когда вернулся, его уже не было. Может, сбежал, хотя я плохо представляю, как он это провернул. Если он вдруг появится опять, сами на него полюбуетесь.

«Я его уже видел», — чуть было не ответил Рессел, но промолчал. Еще не хватало рассказывать этому придурку, откуда взялся мальчишка.

— Ладно, — разочарованно протянул Дан. — Вас, видно, и правда лучше не трогать. Пойду курить. Если датчик задымления в коридоре сработает, здесь на пару минут станет весело.

Рессел мысленно пожелал ему не возвращаться и с тоской вспомнил о пачке сигарет — она осталась в кармане запертых в кладовой брюк. Спать расхотелось. Колено глухо ныло. Джон закрыл глаза и задумался.