Обычно они с Линденом вместе ходили через два квартала, разделявших центральную площадь и зеленое здание общежития; оба пилота «Громобоя» квартировали в нем на разных этажах. Иногда Линдена встречала Анна, и тогда они шли домой втроем, обсуждая недавний рейс, положение дел в топливной бригаде или городские новости. Первое время Рессел чувствовал себя лишним и неоднократно пытался найти достойный предлог, чтобы оставить их вдвоем, поскольку всерьез считал, что досаждает им своим присутствием. Линден, который не замечал таких тонкостей, воспринимал его внезапные исчезновения как должное, а вот Анна однажды взяла Джона за локоть и с улыбкой сказала: «Мне кажется, вы думаете, что влюбленным не нужны друзья, но ведь это совсем не так». Из вежливости Джон перестал держаться в стороне, а вскоре понял, что добросердечная и простая в обращении Анна постепенно стала для него таким же близким товарищем, как Линден, и даже начал радоваться этим совместным прогулкам. Но сейчас он в одиночестве спешил по узкому тротуару, боясь, что Линден вздумает догнать его и продолжить трудный разговор или предложить какой-нибудь выход из положения на свой лад — нелепый и сумасбродный. Боль в колене вынуждала Рессела внимательно смотреть под ноги.

Войдя в комнату, он удивился пыли на полу. Ее принес ветер — утром накануне Рессел забыл закрыть окно. Пыль всегда раздражала его, и по привычке он потянулся в стенной шкаф за шлангом встроенного пылесборника, но сделал неловкое движение и, согнувшись от боли, очутился на полу.

Ругательство, со злостью вытолкнутое сквозь сжатые зубы, помогло ему подняться. Судорожно сдирая с себя одежду по пути в душ, он рассыпал все, что лежало в карманах, босой ногой наступил на упавшие часы, смахнул со стола пустую кружку и ударился коленом об угол тумбочки. Добравшись до санитарного блока, Джон спиной вперед провалился в душевую кабину и задел плечом одну из рукояток. Соприкосновение со шквалом холодной воды, который незамедлительно обрушился ему на голову, походило на кратковременную потерю сознания. Боль в колене слегка утихла. Струйки воды журчали, сбегая по усталому телу. Рейс на Песочные Дали — чужая кровь, следы битого кирпича, липкие потеки дезраствора — утекал в сливное отверстие, но то, что случилось после, нельзя было смыть при всем желании. На волосах Рессела таяла грязная пена. Забывшись, он простоял под холодным душем так долго, что на экране у панели управления появился красный значок, предупреждавший о чрезмерном расходе воды.

Натягивая чистое белье на мокрое тело — воспользоваться сушкой не хватило сил, — Джон мысленно составлял список действий, призванных вернуть его жизнь в обычную колею. Для начала нужно было подобрать с пола разбросанные вещи и разложить их по местам, затем избавиться от пыли. К несчастью, все эти бытовые мелочи требовали определенных движений, причинявших боль. Рессел снова стиснул зубы и как одержимый принялся ползать по полу, подбирая складной нож, отвертку, перья, зажигалку и пачку сигарет. Прозрачная сфера с моделью звездолета внутри оказалась на удивление прочной и даже не треснула, но Рессел, чья голова была забита вопросами, далекими от красивых и бесполезных предметов, лишь раздраженно сунул загадочный шар в тумбочку. Чуть погодя он отправил туда и кусочек лазурита, подобрав его в углу.

Разгром в комнате заставил Джона почувствовать себя беспомощным. Его мысли, и без того сумбурные, путались, перескакивая с одного на другое. Навязчивое стремление навести порядок вытеснило все остальное — и голод, и усталость, и боль в ноге. На протяжении десяти минут, потраченных на возню с пылесборником, Джон был твердо убежден в том, что именно это бессмысленное занятие каким-то образом восстановит нарушенный ход вещей, хотя оно и противоречило здравому смыслу. При этом в глубине себя Рессел, конечно, знал, что уборка не вернет ему душевного покоя. И все-таки он взялся за нее так, словно в последнем усилии боролся за судьбу всего грузового флота.

Разумно он действовал или нет, ему стало немного лучше. Проведя ладонью по полу и не найдя пыли, Джон отложил пылесборник, позволив шлангу вползти обратно в стену. Только что он с ясностью помешанного сознавал потребность в срочной уборке; потребность эта была продиктована чувством неудобства от пребывания в беспорядке, причем под последним Рессел понимал и обстановку в комнате, и череду недавних событий — необратимых, страшных, грозивших ему разладом со всеми, даже с Линденом, и, несомненно, потерей места за капитанским пультом. Чтобы осознать понятный всякому здравомыслящему человеку разрыв между этими двумя категориями беспорядка, Ресселу следовало успокоиться. Оставив борьбу с неизвестной разрушительной стихией, существовавшей больше в его измученном сознании, чем в пространстве маленькой общежитской комнаты со скудной типовой меблировкой, Джон повалился на узкую койку и некоторое время лежал, вытянувшись поверх жесткого покрывала из казенных запасов, однако его рука почти сразу наткнулась на твердую пряжку ремня. Ресселу пришлось встать. Вспомнив о грязном комплекте формы, Джон по всем правилам сложил его, засунул в мешок с прикрепленной именной биркой и бросил в один из люков, расположенных на стене у входной двери. Оттуда по специальной трубе одежда попадала в прачечную. Другой такой люк предназначался для отправки мусора на сортировку и переработку, но от мусора — обычно его скапливалось немного — Джон избавился перед рейсом.

Он вытер со лба пот и огляделся. Теперь все стало как нужно — за исключением одного: на входной двери тревожно мигал красный огонек срочного почтового уведомления. Джон был не в настроении читать письма, но деваться было некуда, и он решительно поднес к ящику свой идентификационный браслет. Сол наверняка известила обо всем директорат сразу же после их с Линденом ухода, и это означало, что вызов к руководству и предписание явиться на внеплановую медкомиссию уже отправлены и что в канцелярии ждут, когда Рессел сообщит о получении.

Оба вызова поступили несколько минут назад, и Джон, просмотрев по диагонали официальные извещения, подтвердил свое согласие с утра отправиться в медцентр, а после доложить обо всем начальнику летной службы и предоставить ему результаты обследований.

Уверенный, что завтра к полудню он войдет в здание управления со свежим заключением о своей профессиональной негодности, которое будет подписано приглашенными членами комиссии и засвидетельствовано Сол Харшл, Джон грустно усмехнулся: на то, что ему простят столь серьезный проступок, не стоило и надеяться, а история с подобранным мальчишкой становилась еще одним — и очень веским — аргументом в пользу его увольнения из Четвертой.

Покончив с неприятными обязательствами, Джон вынул сигарету и задумался. Курить в общежитской комнате категорически воспрещалось, а выходить на общий балкон или, еще хуже, в аккуратный засаженный цветами дворик, где по вечерам собирались жильцы, Рессел не хотел — встреча с кем-то из соседей и пустая приятельская болтовня были ему не по силам. Затолкав сигарету обратно в пачку, он приблизился к порогу и вдруг заметил, что прочел не все: яркий значок на почтовом экране сообщал о забытом письме с дополнением на физическом носителе. Письмо пришло, пока Джон был в рейсе. Дополнение, тщательно упакованное в непромокаемую пленку, лежало в нише для посылок; плоское и легкое, оно помещалось на ладони. Джон понятия не имел, что это могло быть, и, не раскрывая упаковки, принялся за чтение сопроводительного письма в несколько строк, занимавших всего треть экрана.

В письме, отправленном одним из дальних подразделений поисковой службы, говорилось, что малое судно технического обеспечения, обнаруженное дрейфующим вдали от крупных транспортных магистралей без видимых внешних повреждений, было взято на буксир патрульным катером, доставлено на ближайшую крупную станцию, вскрыто и обследовано; сотрудники службы охраны порядка извлекли из отсеков судна тридцать два тела, и среди прочих, давно объявленных пропавшими, — тело Александра Льюиса Рессела, младшего офицера инженерно-технической части, который отчего-то не числился в списках экипажа найденного корабля.

Результаты опознания, проходившего без участия родственников, основаны на соответствии между идентификационным кодом на браслете погибшего, метках на форме и личным номером А.Л. Рессела в общей войсковой базе. Информацией о том, каким образом А.Л. Рессел оказался на борту чужого корабля и по какой причине погибла вся команда, поисковая служба пока не располагает. Тело кремировано; письмо заканчивалось координатами захоронения и официальными соболезнованиями.

Распечатывать маленький серый пакет Ресселу не хотелось, но, поколебавшись, Джон приложил к защитной ленте с эмблемой поисковой службы свой браслет.

На фотокарточке небольшого формата была запечатлена развернутая вверх ладонью человеческая рука с длинными ногтями, чуть тронутая тлением, коричнево-желтая, сухая. Фаланги, суставы, темные пятна на коже — все в этой руке совершенно утратило индивидуальные черты, и странно было думать, что она могла принадлежать некогда жившему и хорошо знакомому человеку. Камера захватила белизну секционного стола, оттенявшую глухие цвета мертвой плоти, обтрепанный край рукава — Джон узнал старую офицерскую форму — и почерневший металлический браслет с отчетливо заметным идентификационным кодом. Все остальное фотограф предусмотрительно оставил за пределами кадра, но именно эта неполнота снимка производила едва ли не более страшное впечатление, чем детальное изображение тела, поскольку вынуждала зрителя то и дело мысленно возвращаться к увиденному, достраивая картину, а память его затем воспроизводила этот сконструированный на основе отдельных фрагментов образ с такой достоверностью, словно тот был получен из подлинного и притом недавнего опыта.

Рессел, чье воображение никак нельзя было назвать подвижным и беспокойным, все-таки представил Александра целиком, после чего быстро перевернул фотокарточку. Он сожалел об одном — известие, лишенное для него всякой неожиданности, оказалось несвоевременным. Все эти годы Джон считал Александра мертвым, а себя — утратившим все родственные связи, и не ошибся: брат погиб еще в начале войны, и вот теперь он ненадолго показался из небытия, вынутый через распоротый бок старого звездолета, опознанный по номеру браслета и похороненный сотрудниками государственной поисковой службы в одной из самых дальних точек освоенного пространства. Подумав об этом, Рессел опять взглянул на дату обнаружения дрейфующего корабля и понял, что письмо из-за своего дополнения добиралось до адресата почти полгода. Мысленно пожелав брату тишины и покоя, Джон бросил фотокарточку в люк мусоропровода. В конце концов, старая утрата, пусть и воспроизведенная дважды, ничто не прибавляла к его одиночеству.

На улице послышался шум: поблизости шли ремонтные работы. Рессел задвинул оконную раму, обвязал больное колено старым шарфом и мгновенно уснул на неразобранной постели.

Когда он проснулся, лучи заходящего солнца окрашивали стены в мрачный красноватый цвет. В спертом воздухе комнаты стоял запах пота и грязной обуви. Джон с трудом поднялся и сел. Его тошнило. Боль, терзавшая ногу, перетекла в другие части тела, заполнив их целиком. Голова кружилась, во рту застоялась горечь; он попробовал сжать кулаки и почувствовал непривычную слабость в руках. Лучше всего было снова заснуть, но Рессел, даже во сне ясно помнивший обо всем, что с ним приключилось, встал и, придерживаясь за стену, опять вернулся к почтовому ящику, ожидая найти в нем приказ о досрочном увольнении, свежий выпуск газеты с обличительной статьей, вызов на товарищеский суд или прочее в этом роде — а может, и все разом. Конечно, статья в газете не могла появиться за несколько часов, но короткий дневной сон сбил Ресселу точное ощущение времени, и он не сразу понял, что сутки, за которые в его жизни успело произойти непоправимое, все еще длятся.

В ящике, однако, нашлось только напоминание о пропущенном ужине, а с ним — короткая записка от Линдена, предлагавшего встретиться и поговорить. Отвечать Рессел не стал. Он решил одеться и выйти на улицу.

Тревожные краски заката сменились мягким предсумеречным сиянием. Крупные белые цветы на клумбе пахли пронзительно и сладко. Уборочный механизм скользил по тротуару, собирая пыль и опавшие лепестки. Никто не курил у входа, и улицы казались до странности пустыми. Наткнувшись на табло с новостями, Джон вспомнил, что сегодняшним вечером в городке выступает известный оркестр, и жители прямо сейчас аплодировали музыкантам в зале дворца собраний. Если бы рейс на Песочные Дали закончился по-другому, то Рессел, стараниями школьных учителей получивший неплохое представление о серьезной академической музыке, и сам отправился бы на концерт, надев ради этого парадную форму; должно быть, оркестр играл «Богатырскую симфонию» одного старинного композитора — под звуки ее уходили в небо первые корабли. Но сегодня Джон желал одиночества и лишь порадовался удивительному единодушию, с которым его коллеги, знакомые и соседи отправились приобщаться к искусству. Он побрел прочь от площади, не опасаясь встретить прохожих. Огонек его сигареты плыл по воздуху, покачиваясь в такт неровным шагам.

Прохладный ветер с озера взлохматил Джону волосы. Под ногами сухо зашелестела галька. Рессел дошел почти до самой воды и уселся на камень, осторожно вытянув больную ногу. Он устал. В горле першило от табака.

Позади загорались городские огни. Отсюда городок походил на детский рисунок пастелью — в целом приятный, но простоватый и скучный. Невысокие холмы на противоположном берегу — земля, чье место заняла вода, — уходили за горизонт. В стороне от галечного пляжа возвышался подсвеченный снизу монумент в честь строителей станции — шесть символических фигур, вытесанных из серого камня: главный инженер держал на вытянутой руке макет грандиозного сооружения, конструктор опирался на доску с чертежами, рядом плечом к плечу стояли пилот и трое рабочих, мужчины и женщина. На постаменте чернела панель с изображением громадного старого строительного корабля и краткой исторической справкой. Строители смотрели на небо, городок под ним и курившего одну сигарету за другой Джона Рессела торжественно и строго, а Джон сидел на шершавом камне и глядел на их отражения в темной воде.

История с таблетками была очень серьезной, и рассчитывать на поддержку руководства Четвертой Рессел не мог, а пытаться скрыть от расширенной медкомиссии больное колено было глупо. Оправдываться или оспаривать предполагаемое заключение медиков Рессел не собирался: он предпочитал ответить за свою ошибку, но сохранить при этом некоторое достоинство.

С очередной затяжкой он, как это иногда случалось, ощутил нечто вроде внутреннего толчка и подумал, что завтра ему остается одно — сразу пойти к начальнику летной службы, признать вину и подать прошение об отставке по собственному желанию: это позволит избежать унизительной процедуры освидетельствования и лишних вопросов. А что произойдет после, не так уж и важно.

Забросив пустую сигаретную пачку в ближайший мусоросборник, Рессел отряхнул пепел с брюк и отправился домой.