Сон никак не приходит, и потому я сижу у входа в пещеру, прислушиваясь к размеренному дыханию остальных, пока рука сама выводит на пергаменте смутное воспоминание о круглом здании, высеченном из древнего камня. Оно напоминает башню, взмывающую к самым облакам, однако вместо привычной вершины над ним раскрывается купол, оставленный открытым ночному небу, чтобы звездный свет беспрепятственно лился внутрь.

Над раскрытым куполом простиралось бездонное звездное небо.

Серебряным стилусом я рассыпаю звезды по пергаменту, повинуясь какому-то дикому, почти первобытному чувству, которое невозможно объяснить, но невозможно и поставить под сомнение. Каждая звезда ложится именно туда, где ей положено быть, словно я всегда знала их расположение, хотя их здесь сотни, если не тысячи. Рука движется быстрее мысли, легко и уверенно, будто не рисует, а лишь повторяет то, что давно хранится в памяти. Все происходит так же естественно, как дыхание.

Когда последний штрих оказывается на месте, я понимаю, что сердце колотится так сильно, будто я только что сбегала до Каэр Драэн и обратно.

Краем глаза я замечаю движение рядом. Подняв голову, вижу, как Талиесин Винн опускается на камень возле меня. Ледяная синева наконец полностью сошла с его кожи. Он молча переводит взгляд на рисунок.

— Очень хорошо, — говорит он. — Это Обсерватория?

Я сглатываю.

— Думаю, да.

Он долго смотрит мне в лицо.

— Ты помнишь что-нибудь еще? Или кого-нибудь?

— Если ты спрашиваешь, помню ли я наши встречи в твоих снах, то нет. — Мой голос невольно стихает до шепота, а сердце начинает биться еще сильнее. — Ты наконец расскажешь, что между нами произошло?

— Ты много лет являлась мне во снах, но лишь однажды мы действительно встретились, — тихо отвечает он.

— Хм. — Я вопросительно выгибаю бровь. — Пусть я почти ничего не помню, но, Талиесин, я точно знаю, что одним разговором дело не ограничилось.

Едва заметная улыбка касается его губ, но в ней столько тихой печали, что она почти причиняет боль. Он медленно поднимает руку, бережно обхватывает ладонью мою щеку и с мучительной нежностью проводит большим пальцем по коже. В его глазах застыла боль и еще какое-то чувство, которое я не могу назвать, но ощущаю его так ясно, словно у меня в груди появилось второе сердце.

— Всего один раз, — едва слышно произносит он. — Несколько месяцев назад. После этого ты больше не приходила, и я решил, что ты пожалела о том, что позволила этому случиться.

— Только один раз? — почти беззвучно спрашиваю я.

— Поверь, я долгие годы мечтал о той ночи, когда ты наконец пришла ко мне. Еще раньше мне казалось, что между нами существует незримая связь, будто сама судьба раз за разом пыталась свести нас вместе. — Он медленно выдыхает, и в этом хриплом вздохе слышится такая тоска, что у меня сжимается сердце. — И что бы ты ни говорила, все, чего я когда-либо хотел, — быть рядом с тобой. Это все, чего я хочу и сейчас. Даже если мне нельзя к тебе прикасаться, мне достаточно лишь быть рядом с тобой.

— Ты можешь прикасаться ко мне, — шепчу я раньше, чем успеваю остановить себя.

Но, произнеся эти слова, я не жалею ни об одном из них, потому что сейчас больше всего на свете хочу, чтобы он снова ко мне прикоснулся.

На мгновение мне кажется, что он так и не решится. Однако уже в следующую секунду Талиесин медленно подается ко мне, по-прежнему удерживая мое лицо в ладонях, и касается моих губ своими так осторожно, словно меня целует легкое дуновение ветра. Сердце замирает, а желание и мучительная тоска по нему захлестывают меня с такой силой, что становится трудно дышать. Я судорожно сжимаю в пальцах ткань его туники, притягиваю его ближе и отвечаю на поцелуй с такой жадностью, словно все это время мне не хватало именно его.

Из его горла вырывается глухой рык. И тут его контроль рушится. Он впивается в мои губы требовательным поцелуем, руки скользят к моей талии, прижимая меня к себе так крепко, что я ощущаю каждую жесткую линию его тела. Меня окутывает запах кожи и рябины — головокружительный и полностью, абсолютно принадлежащий Талиесину.

Я веду рукой по его плечу, очерчивая его силуэт, неторопливо исследуя его тело, пока не добираюсь до шеи. Мои пальцы ложатся на его кожу, и учащенный стук его сердца словно отзывается в моей груди.

Его ладонь накрывает мою. Он мягко удерживает ее, словно знает: я могла бы остановить его сердце, если бы захотела, и это не имеет никакого значения. Словно он все равно хочет меня, наперекор тому, кто я такая.

Внизу живота вспыхивает вожделение.

Я прикусываю его нижнюю губу. Он стонет, его руки скользят к моим бедрам и направляют меня к себе на колени. Мои колени оказываются по обе стороны от его талии, и я чувствую, как он твердеет подо мной. Меня снова захлестывает обжигающая волна желания.

Он сжимает меня еще крепче, подаваясь ко мне бедрами. В его глазах вспыхивают звезды. Мои ногти впиваются в его плечи, его пальцы впиваются в мои бедра, и жар внутри становится почти невыносимым.

У меня перехватывает дыхание, когда его рука медленно скользит вниз по моему бедру. Он едва касается самого края моего лона, останавливаясь всего в волоске от того места, где нужен мне больше всего. Я ахаю, прижимаясь ближе.

Он одобрительно мычит.

— Талиесин, — шепчу я.

И тут он замирает. Со страдальческим вздохом он отстраняется.

— Я не могу, — хрипло говорит он. — Блядь, я хочу этого, но не могу.

— Потому что я не помню того, что было между нами, — произношу я, пока сердце все еще колотится.

— Это неправильно. — Желвак ходит на его челюсти. — Я помню каждую линию твоего тела. — Его голос становится ниже. — Я знаю твой вкус. Неправильно трахать тебя сейчас, когда я все это помню, а ты нет.

Слова надолго повисают между нами.

Затем его губы кривит горькая усмешка.

— К тому же, я бы предпочел обойтись без зрителей, когда заставлю тебя кричать мое имя. Я хочу быть единственным, кто его услышит.

Я отстраняюсь, и ноющее желание уступает место теплу, которое разливается внутри от его слов.

— Ты хороший человек, — шепчу я. — Многие просто взяли бы то, что хотят, не задумываясь о цене. И состояние духа партнера их бы не волновало.

— То, что ты чувствуешь, всегда будет важно для меня.

Я обвиваю руками его шею, позволяя себе еще немного побыть в его объятиях. Рядом с ним я чувствую себя защищенной, словно наконец обрела опору, и мне кажется, что даже если с небес прольется огненный дождь, пока я в его объятиях, он не сможет до меня добраться. Я внимательно всматриваюсь в его лицо, стараясь запомнить каждую черту и надеясь, что на этот раз мне удастся сохранить ее в памяти: сильный изгиб челюсти, полные губы, излом бровей над льдисто-синими глазами.

Неожиданно меня охватывает непреодолимое желание нарисовать его.

Медленно высвободившись из его объятий, я снова устраиваюсь рядом с ним на земле. Пока роюсь в сумке в поисках последнего листа пергамента, чувствую, что он наблюдает за каждым моим движением. Найдя серебряный стилус, я принимаюсь за рисунок.

Поначалу я украдкой поглядываю на его лицо, чтобы точнее передать каждую черту. Но очень скоро в этом уже нет нужды. Рука сама ведет стилус, словно помнит его лучше, чем я сама помню собственное отражение. Под серебряным острием одна за другой проступают длинная линия шеи, изящный изгиб заостренного уха, а затем над его лбом возникает дуга короны.

Стилус выскальзывает у меня из пальцев, звонко ударяется о камень и падает на землю.

Я неотрывно смотрю на рисунок, чувствуя, как сердце болезненно сжимается.

— Это те самые железные оковы? — с тихим смешком спрашивает он. — Риан знатно посмеется.

— Это не железные оковы, — едва слышно отвечаю я. — Это корона.

— Корона? — Он вопросительно выгибает бровь. — Что ж, когда все это закончится, мы сможем править Землями повстанцев рука об руку. Брин станет Десницей Короля. Ей бы это понравилось.

Я тяжело сглатываю. Ладони становятся такими влажными, что приходится вытереть их о брюки.

— Нет, ты не понимаешь. Я не выдумала ее. Это воспоминание. Ты носишь эту корону.

Но и это еще далеко не все.

— Я ни разу в жизни не носил корону, — говорит Талиесин, и от прежнего юмора в его голосе не остается и следа.

— Носил, — шепчу я, поднимая на него взгляд. — Все боги носили короны. И ты тоже. Ты — Король Зимы.

Его лицо на миг омрачает тень.

— Это невозможно.

— Ты не помнишь своего детства. Ты сам мне об этом говорил.

— Да, но… — Его голос затихает.

— И твоя сила превосходит силу любого другого, — продолжаю я, чувствуя, как к щекам приливает жар. — Ты один из богов. Ты пережил Уничтожение. Ты просто ничего этого не помнишь.

В его глазах вновь вспыхивает древняя тьма, и теперь я наконец понимаю, что скрывается за этим взглядом. Талиесин Винн не просто эльф. Он древнее существо, когда-то ходившее по этой земле, пока магия бурлила в его жилах.

— Если я бог, то кто тогда ты? — тихо спрашивает он, и в его голосе звучит угроза.

Сердце заходится так, что становится трудно дышать. В этом вопросе скрывается слишком тяжкая правда, чтобы я могла посмотреть ей в лицо. Потому что если Талиесин — Король Зимы и все забыл вместе со своим прошлым, то что тогда это говорит обо мне?

Тогда все обретает смысл.

И все же я отчаянно гоню эту мысль прочь.

— Я не могу быть ею, — шепчу я. — Моя магия совсем другая, не такая, как у тебя. У нее есть предел. Она…

— Потому что Орден ее искалечил, — обрывает он меня.

Его слова заставляют меня замереть.

— Ты помнишь звезды. — Он кивает на рисунок Обсерватории. — Ты помнишь это место. Обсерватория тоже существовала еще до Уничтожения. Скажи, как такое возможно, если ты не такая же, как я?

— Я не могу быть богиней, Талиесин.

— Для меня ты богиня.

Между нами повисает тяжелая тишина. Я оглядываюсь через плечо, почти ожидая увидеть, что остальные уже проснулись и прислушиваются к нашему разговору. Если все это окажется правдой, изменится абсолютно все: то, как они будут смотреть на нас, смогут ли доверять нам и захотят ли видеть нас частью своего восстания.

Но вокруг по-прежнему царит тишина.

Я снова поворачиваюсь к Талиесину и, понизив голос до шепота, спрашиваю:

— Если все это правда… что нам теперь делать? Как нам теперь быть?

— Мы проберемся в Обсерваторию и заберем Арфу, — говорит он, и его губы кривит жесткая улыбка. — А потом поставим Орден на его гребаные колени. Мы снова станем теми богами, которыми были прежде.