Кажется, ночь пролетела слишком быстро. Я почти не спала. На пальцах все еще темнеют пятна чернил, а ноги отзываются тупой ноющей болью после целой ночи, проведенной на корточках у подоконника, где я рисовала, не отрываясь, пока усталость наконец не взяла верх и не заставила меня отложить рисунок. К тому моменту, когда я наконец сдалась усталости, замок уже начал просыпаться. По коридорам разносились голоса, в воздухе плыл теплый запах овсянки, и сама крепость понемногу оживала, словно жизнь просачивалась сквозь древние каменные стены.

Недолгий сон лишь немного притупил усталость. Я умываюсь, натягиваю длинную тунику, свободные штаны и крепкие кожаные сапоги. Гул голосов приводит меня в главный зал, где приготовления к нашему отъезду уже идут полным ходом. У большого стола собрались несколько человек, внимательно изучая карту королевства. Другие без устали перетаскивают припасы, складывая их в деревянные ящики. Повсюду кипит работа, и кажется, будто ради этой поездки здесь собралось едва ли не все восстание.

За распахнутыми дверями уже виден внутренний двор, где выстраивается конвой. Лошадей ставят в ряд, тщательно закрепляют на них вьюки, а в самом центре стоит арфа, крепко привязанная к потрепанной непогодой телеге, давно пережившей лучшие времена.

Впереди нас ждет неделя пути, может, чуть меньше, а может, чуть больше, в зависимости от дорог, погоды и всего, что еще может подбросить нам судьба.

Сквозь толпу я замечаю Гвенидд, Риан и Гетина. Они склонились над картой, о чем-то горячо споря, и, едва увидев меня, Риан подзывает меня ближе.

— Доброе утро, — говорит она, скользнув взглядом по моим покрасневшим глазам и испачканным чернилами пальцам. К моему облегчению, она никак это не комментирует. — Поешь что-нибудь и собирайся. Выезжаем в полдень.

— Вы времени даром не теряете, — замечаю я.

Гвенидд коротко кивает, недовольно поджав губы.

— Королевская армия уже в пути. Сегодня утром они направлялись к нашему старому лагерю в руинах, но мы не можем позволить себе задерживаться и рисковать тем, что нас увидят, когда мы покинем это место. Разведчики есть не только у нас.

Грудь сжимает тревога.

— Думаешь, это безопасно?

— Настолько безопасно, насколько вообще может быть сейчас, — мрачно отвечает Риан. — Но выбора у нас нет. Нужно уходить.

После этого разговор обрывается, и я понимаю, что времени на новые вопросы уже не осталось.

По дороге из большого зала я замечаю Талиесина у арочного прохода в коридор. Брин не находит себе места у его ног, беспокойно мечется и сердито стрекочет прямо на его сапоги.

Талиесин тяжело вздыхает и проводит ладонью по лицу.

— Прости, Брин. Тебе нужно остаться здесь, где безопасно.

Вместо ответа Брин лишь снова возмущенно застрекотала и с силой хлестнула хвостом по каменному полу.

— Я скоро вернусь за тобой, — добавляет он, присаживаясь перед ней на корточки. — Обещаю.

Брин и не думает успокаиваться, и я даже не знаю, что говорит обо мне то, как легко я понимаю, что она чувствует.

По пути я заглядываю на кухню, беру немного черствого хлеба с маслом, а затем возвращаюсь в свою комнату собрать вещи. Их у меня совсем немного, поэтому сборы занимают всего пару минут. Когда я убираю рисунок в сумку, пальцы вдруг начинают дрожать.

Этот рисунок заставил всплыть крохотный обрывок памяти. Имя. Чувство, неразрывно связанное с ним. Больше ничего. Сколько еще рисунков мне придется сделать, прежде чем память наконец вернется ко мне целиком? И возможно ли это вообще, или я лишь безуспешно пытаюсь ухватиться за тени прошлого?

Я отгоняю эти мысли и бережно убираю пергамент в сумку. Сколько бы времени ни понадобилось, я все равно докопаюсь до правды.

В полдень, как и обещала Риан, наш отряд выступает в путь. Бойцы, разведчики и вьючные животные выстраиваются в длинную процессию. К нам присоединяются Арианелл, один из повстанцев, обученный кузнечному делу, и еще один, искусный целитель. Чуть позади две лошади тянут телегу с арфой, теперь укрытой толстыми одеялами и так крепко стянутой веревками, что груз надежно закреплен.

Те, кто идет пешком, начинают спускаться по лестнице, а лошадей ведут по крутому пандусу, спиралью огибающему утес и уходящему в долину. На этот спуск уходит почти весь день, и к тому моменту, когда под моими сапогами наконец оказывается мягкая трава, ноги гудят от усталости, дыхание сбивается, а я мечтаю лишь о том, чтобы хоть немного передохнуть.

Но отдыхать никто не собирается. Мы продолжаем путь через безлюдные холмы, пока последние отблески заката не меркнут за горизонтом и мир не погружается в густую, почти осязаемую темноту. Лишь тогда отряд останавливается, чтобы разбить лагерь. Почти сразу Гвенидд вместе с двумя разведчиками отправляется следить за передвижением королевской армии.

Огненная птица сопровождала нас всю дорогу. Оставшиеся разводят костер, отбрасывающий вокруг теплый круг света. Один за другим вырастают шатры, колья глубоко уходят в землю, чтобы ночной ветер не сорвал полотно. Когда мой шатер наконец готов, я устраиваюсь у огня между Талиесином и Арианелл. Талиесин привычным движением обнимает меня за талию, его ладонь согревает мне поясницу, и при этом он ни на миг не прерывает разговор с Мейригом, сидящим по другую сторону.

Я как раз успеваю заметить, как огненная птица низко проносится над землей, высматривая мышей в высокой траве.

— Держи, милая, — говорит Арианелл, протягивая мне флягу. — Это быстро согреет тебя изнутри.

Я с благодарностью делаю глоток. Горькая жидкость обжигает горло и огнем растекается внутри. Я тут же начинаю кашлять, несколько раз ударяю себя в грудь и торопливо смаргиваю выступившие на глазах слезы. Арианелл лишь смеется.

— Отвратительная гадость, зато помогает, — говорит она. — Ну как ты?

— Я совершенно выбилась из сил, — признаюсь я. Потом запрокидываю голову, всматриваясь в темное небо, и меня неожиданно охватывает странное, тихое спокойствие. — Но мне здесь нравится. В этой глуши. Там, в Каэр Драэн, я всегда думала, что за пределами города простирается лишь бесплодная пустошь. Оказывается, настоящая жизнь — здесь, на воле, а не за каменными стенами.

Арианелл улыбается, и ее взгляд становится удивительно теплым.

— Из тебя вышла бы поэтесса, милая.

— Спасибо, но я куда охотнее стала бы художницей. Тем, кто может запечатлеть увиденное и показать другим его красоту, чтобы мир казался не таким одиноким. Если бы мне удалось подарить это чувство хотя бы одному человеку… — Я пожимаю плечами. — Думаю, тогда я была бы счастлива.

— Ты уже что-нибудь нарисовала? — тут же оживляется она.

Жар приливает к щекам.

— Кое-что. Но получилось не очень.

— Глупости. В искусстве не бывает «хорошо» или «плохо». Есть только искренность. Я с удовольствием посмотрела бы.

Некоторое время я колеблюсь, но потом подтягиваю сумку к себе на колени и достаю рисунок. Пальцы едва заметно дрожат, когда я протягиваю его Арианелл. Стоит ей взглянуть на рисунок, как выражение ее лица смягчается. Она долго и внимательно рассматривает неровные линии, словно всматривается не в них, а в чувства, которые я вложила в этот рисунок.

— Я обожаю огненных птиц. — Она возвращает мне рисунок. — Он прекрасен, Ангарад. Правда. И совсем неважно, насколько хорошо он выполнен. Главное, что он искренний. Это невозможно не почувствовать.

Я смущенно толкаю ее плечом в ответ на такие слова. Прежде никто и никогда не видел моих рисунков, даже Осиан. Я всегда знала, что однажды он непременно обратит против меня все, что было мне дорого. Теперь я понимаю, что это предчувствие меня не обмануло.

Я убираю рисунок обратно в сумку, и постепенно мы начинаем говорить совсем о другом. Мы едим, пьем, смеемся. Мы с Талиесином задерживаемся у костра дольше остальных, немного разговариваем, а потом разговор сам собой стихает, и мы просто сидим рядом, молча слушая, как ветер проносится над лагерем. Лишь поздно ночью каждый из нас расходится к своему шатру, чтобы хоть немного поспать.

День за днем наш путь обретает привычный ритм, который, к моему собственному удивлению, начинает мне нравиться. Мы идем до самых сумерек, разбиваем лагерь под беззвездным небом, проводим вечер у костра, а с первыми лучами солнца снова поднимаемся в путь. Каким бы долгим и утомительным ни было наше путешествие, дорога обходится без происшествий.

Так продолжается до тех пор, пока мы не выходим к реке.

Ллин Оэрва — ледяная река, берущая начало в горах Хираэт, на вершинах которых когда-то возвели Обсерваторию. Ее узкие бурные пороги ревут с такой силой, что кажется, стоит человеку оказаться в воде, и течение тут же утянет его в глубину, не оставляя надежды выбраться обратно. Обычно путники пересекают реку по Мосту Богов — широкой каменной арке, которую, по преданию, возвели сами небожители, ведь ни одному смертному не под силу было бы создать подобное.

Но, добравшись до берега, мы обнаруживаем, что от моста почти ничего не осталось. С обеих сторон торчат лишь выщербленные обломки, будто кто-то камень за камнем снес весь пролет.

— Ну, твою же мать, — бормочет рядом Талиесин, устало запуская пальцы в волосы.

Риан нервно расхаживает во главе отряда. Каждый ее шаг выдает растерянность. Мы уже несколько дней в пути, а тропа, ведущая в горы, находится совсем рядом. Тропа хорошо видна отсюда: она проходит через небольшую рощу на другом берегу и исчезает в густых зарослях на склоне. Вот только добраться до нее можно лишь одним способом — переправившись через реку, а сейчас это попросту невозможно.

Река слишком бурная, чтобы переплыть ее, не говоря уже о том, чтобы благополучно переправить арфу.

— Что нам делать? — Риан резко оборачивается к нам, уже не скрывая тревоги.

Гетин задумчиво смотрит на бурлящую воду.

— Возможно, придется идти вниз по течению, пока течение не ослабеет настолько, чтобы мы смогли переправиться.

— До такого места несколько недель пути, Гетин, — резко отвечает она.

— Либо нам остается только повернуть назад, — возражает он, кивнув в сторону реки. — Тогда мы рискуем быть замеченными королевской армией вместе с арфой. Нас здесь всего двенадцать бойцов. Этого слишком мало.

— Четырнадцать, — жестко поправляет его Риан. — Если считать Ангарад и Талиесина. И потом, у нас есть магия Талиесина.

— И он сам сказал, что не сможет заморозить целую армию, — раздраженно бросает Гетин. — Послушай, я понимаю…

— Нет. Но я могу заморозить реку прямо здесь, — тихо произносит Талиесин.

Я невольно задерживаю дыхание и поднимаю на него взгляд. Брови у него нахмурены, словно он пытается решить неразрешимую задачу.

— Ты уверен, что тебе это по силам? — с сомнением спрашивает Риан.

— Справлюсь. — Он коротко кивает. — После этого мне потребуется время, чтобы прийти в себя, но переправить всех на другой берег я смогу.

— Тогда говори, что делать.

Талиесин расстегивает плащ и сбрасывает его на землю, словно перед этим ему необходимо избавиться от всего, что может стеснять движения.

— Течение будет давить на лед, поэтому времени у нас почти не останется. Перебирайтесь быстро, но осторожно. Я сделаю лед настолько прочным, насколько сумею, однако не могу обещать, что он выдержит, если кто-нибудь упадет.

Риан тяжело сглатывает.

— Хорошо. Тогда начинаем. — Она тут же повышает голос, обращаясь ко всем: — Слушайте внимательно!

Пока она объясняет план всему отряду, я иду вслед за Талиесином к самому берегу. Чем ближе мы подходим к реке, тем оглушительнее становится рев воды. Талиесин опускается на колени, погружает пальцы в бурлящую воду и закрывает глаза, словно вслушиваясь в песню, скрытую под этим неистовым ревом.

— Ты уверен, что хочешь это сделать? — тихо спрашиваю я.

Пусть магия не отнимает у него частицы души, как это происходит со мной, она все равно оставляет свой след. Я уже видела, каким обессиленным он становится после того, как пользуется своей силой, и как холод все глубже въедается в его кожу.

Не открывая глаз, он едва заметно кивает.

— Другого выхода нет.

Я осторожно кладу ладонь ему на плечо, ощущая под ней сдержанную силу.

— Ты говоришь, что не способен на самоотверженность, но это неправда.

— Возможно, — негромко отвечает он, наконец взглянув на меня. Его глаза уже потемнели. — Но сейчас я делаю это не только ради них. После всего пережитого я кое-что понял.

От серьезности, прозвучавшей в его голосе, у меня перехватывает дыхание.

— Я верю, что звезды, Баллада… все это каким-то образом связано с твоими воспоминаниями. Если нам удастся вернуть небо, ты вернешь себе то, что потеряла. — Он на мгновение замолкает. — И вспомнишь меня.

И вдруг до меня доходит. Вот почему после той ночи он отдалился. Не потому, что передумал или испугался стать моей погибелью. Просто между нами уже существовало нечто задолго до всего этого. Что-то связывало нас в его снах. Я давно об этом догадывалась, но услышать это от него… От этой мысли внутри все болезненно сжимается. Меня накрывает тоска по воспоминаниям, до которых я не могу дотянуться, по той части собственной жизни, которая была у меня отнята.

И он не хочет переступать эту черту, пока я сама не вспомню.

Пока я не смогу посмотреть ему в глаза и понять, что мы значили друг для друга.

Я с трудом сглатываю.

— Я могу хоть чем-нибудь помочь?

— Можешь. Благополучно перебраться через эту реку, — хрипло отвечает он. — Потому что, если ты сорвешься в реку, боюсь, у меня не останется другого выбора, кроме как броситься за тобой.

— Куда ты, туда и я, — шепчу я, чувствуя, как грудь болезненно сжимает.

В ответ он лишь крепче сжимает мою руку.

— Куда ты, туда и я. Даже если этот путь ведет во тьму.