— Скажи, что ты об этом думаешь. — Риан подталкивает свиток через стол из своего угла, где устроилась на стуле по-кошачьи: подтянув колени к груди и вся подобравшись, словно готова сорваться с места при малейшем движении. Со всех сторон ее окружают стопки пергаментов. Одни исписаны от края до края, другие все еще остаются чистыми, а между ними вперемешку лежат самые разные стилусы.

Я пробегаю взглядом по развернутому свитку. Под рисунком, изображающим двух человек и арфу, заключенных в простой круг, выведены незнакомые письмена. Над фигурами раскинулось темное открытое небо. Я наклоняюсь ближе и замечаю еще одну деталь: один из изображенных держит в руках два свитка. Все именно так, как и предполагала Риан.

— Похоже, здесь изображено исполнение Баллады, — говорю я, откидываясь на спинку стула. Талиесин, сидящий рядом, молча кивает.

— Ты можешь это прочесть? — спрашивает Риан.

— Эти письмена? Ими не пользовались со времен Дня Отбора.

Она тяжело вздыхает и раздраженно проводит пальцами по кончикам волос.

— Мы сделали все в точности так, как показано на рисунке. Два свитка, арфа, ночное небо. Почему тогда ничего не произошло?

— Почему они находятся внутри круга? — задумчиво произносит Талиесин, сложив пальцы домиком под подбородком.

Риан недоуменно хмурится.

— Разве это не просто рамка рисунка?

— Может быть, — спокойно отвечает он. — А может быть, это действительно круг.

— Хочешь сказать, нам нужно начертить вокруг них круг? — Она хмурится еще сильнее. — Но чем?

Я вновь перевожу взгляд на рисунок, теперь разглядывая его гораздо внимательнее. Смутное чувство узнавания шевелится где-то на самом краю сознания, будто воспоминание никак не может пробиться наружу. Последние несколько дней меня не покидает ощущение, что в памяти скрыто нечто важное и стоит мне только по-настоящему сосредоточиться, как оно наконец всплывет в памяти.

Я стараюсь не возвращаться мыслями к той короткой вспышке памяти, наполненной звездами. В этом нет никакого смысла. Я родилась всего тридцать пять лет назад, уже спустя много лет после Дня Отбора. И все же этот образ намертво отпечатался в моей памяти, словно я действительно видела его собственными глазами, словно когда-то жила под небом, полным звезд.

Талиесин ничего не говорит, но я понимаю: он заметил мою реакцию на песню.

Ответ кажется совсем близким. По крайней мере, его часть.

— Это не круг, — говорю я с уверенностью, сама не понимая, откуда она взялась. — Это место, где должна проходить церемония.

Брови Риан удивленно взлетают.

— Ты говоришь так, будто знаешь это наверняка.

— В каком-то смысле так и есть. — Я переглядываюсь с Талиесином, затем вновь смотрю на Риан, тщательно подбирая слова. — Каждый раз, когда я пользуюсь своей магией, настоящей, врожденной, а не той, которой обучает Орден, я теряю часть самой себя. Чаще всего это воспоминания, но мне кажется, что вместе с ними исчезает что-то еще. Словно вместе с ними от меня отрывается частица души…

Заметив ужас, промелькнувший на лице Риан, я невольно умолкаю.

— Но ты воскресила для нас человека, — едва слышно произносит она, стремительно бледнея. — Хочешь сказать, что ценой за это стало одно из твоих воспоминаний?

Я сглатываю и молча киваю.

— Ангарад, почему ты ничего нам не сказала? — Риан откидывается на спинку стула, крепко сжимая подлокотники. — Если бы мы знали, никогда не попросили бы тебя пойти на такое. — Ее взгляд тут же останавливается на Талиесине. — А твоя магия действует так же?

— Нет, — тихо отвечает он. — Нет. Если бы цена была такой, я, возможно, не был бы так щедр, отдавая другим самого себя, как Ангарад. — Уголок его губ дрогнул в едва заметной улыбке. — Я не настолько самоотвержен.

Я неловко ерзаю на стуле. От его слов в груди разливается тепло, хотя сама я никогда не считала себя самоотверженной. Самоотверженность в том и состоит, чтобы отдавать, ничего не ожидая взамен, а я всегда надеялась получить от Ордена кое-что взамен. Дом. Семью.

— Как бы там ни было, — нарушает затянувшееся молчание Риан, — мне правда жаль, Ангарад. Мы не знали.

— Тебе не за что извиняться. Это был мой выбор. — Желая как можно скорее перевести разговор на другую тему, я прижимаю палец к пергаменту. — Этот круг… Мне кажется, я понимаю, что он означает. В нашем королевстве есть только одно место такой формы. Идеальный круг.

Талиесин почти сразу подхватывает мою мысль.

— Ах.

— Идеальный круг, — медленно повторяет Риан, не сводя глаз с рисунка. — Ты ведь не хочешь сказать…

— Обсерватория, — заканчиваю я за нее.

До Дня Отбора эльфы обращались к звездам в поисках ответов. Во многих отношениях они почитали их даже больше, чем самих богов. Возможно, дело было в том, что боги находились слишком близко, чтобы вызывать настоящий трепет, тогда как звезды, далекие, непостижимые и существующие далеко за пределами нашего понимания, вызывали благоговение уже одним своим существованием.

Годами эльфы трудились на самой высокой вершине королевства Гвалиа, вкладывая в строительство золото, кровь, пот и слезы, пока наконец из камня не поднялась величайшая Обсерватория, какую когда-либо видел мир. Оттуда при помощи сложных механических устройств они наблюдали за звездами, составляли карты созвездий и искали миры, лежащие далеко за пределами нашего.

Теперь от нее остались лишь руины. Там, где когда-то возвышалась Обсерватория, зияет только выжженный кратер.

Риан устало проводит ладонью по лицу.

— Даже самым быстрым путем мы доберемся до Обсерватории не раньше чем через четыре или пять дней. А с арфой дорога займет еще больше времени.

— Боюсь, выбора у нас нет. Либо мы отправимся туда, либо останемся здесь и будем снова пытаться исполнить Балладу. Хотя я по-прежнему могу ошибаться.

Она тихо усмехается.

— Мы обе знаем, что это не так. — Поднявшись из-за стола, Риан берет свиток. — Я сообщу остальным. Если мы хотим все сделать как следует, нам понадобится не меньше двадцати человек. Надеюсь, ты идешь с нами? Без тебя нам не обойтись.

— Можешь на меня рассчитывать, — отвечаю я и, прочистив горло, добавляю: — Только у меня будет одна просьба.

Она вопросительно склоняет голову.

— Все, что тебе нужно, будет твоим.

— Мне понадобится немного чистого пергамента и серебряный стилус.

Встав, я неловко переступаю с ноги на ногу и краем глаза замечаю, что Талиесин внимательно наблюдает за мной.

Без малейших колебаний она вытаскивает со стола три листа пергамента, выуживает из-под стопки письменных принадлежностей серебряный стилус и придвигает все это ко мне.

— Все твое. Что-нибудь еще? — спрашивает она.

Пока я осторожно притягиваю к себе драгоценные материалы, сердце гулко колотится в груди.

— Нет, это все. Спасибо, Риан.

Кивнув, она быстрым, уверенным шагом направляется к выходу и вскоре исчезает за тяжелыми двустворчатыми дверями. В просторном зале остаемся только мы с Талиесином. Несколько долгих мгновений тишину нарушают лишь его ровное дыхание и глухие удары моего собственного сердца, после чего он поднимается, протягивает мне руку и спокойно произносит:

— Нам пора отдохнуть. Похоже, впереди нас ждет долгий путь.

При одной только мысли об этом усталость всей тяжестью наваливается на меня, словно только теперь я по-настоящему ощущаю, насколько измождена. За последнюю неделю у меня почти не было возможности просто перевести дух, не говоря уже о том, чтобы думать о чем-то, кроме собственного выживания и все более запутанных чувств к мужчине, который сейчас стоит рядом.

Мы выходим из большого зала, оставляя его позади. Подол моего платья мягко колышется при каждом шаге, а драгоценный пергамент я крепко прижимаю к груди. Поднявшись по длинному лестничному пролету, Талиесин провожает меня до самой двери и, остановившись, несколько секунд молча смотрит на меня сверху вниз.

Как же легко было бы сократить разделяющее нас расстояние. Достаточно лишь ухватиться за ворот его туники, притянуть его к себе и впиться в его губы.

Вместо этого я лишь прочищаю горло.

— Несмотря ни на что, вечер выдался хорошим, пусть и закончился разочарованием.

Его губы трогает улыбка.

— И какая именно часть была хорошей? Та, где ты пробралась в мою комнату, чтобы убить меня, или…

— Перестань. — Я вскидываю руку, будто собираюсь снова толкнуть его, но на полпути решимость покидает меня, и я медленно опускаю руку. — Ты ведь теперь никогда не перестанешь мне об этом напоминать?

— Скорее всего, нет, — отвечает он своим низким, хрипловатым голосом, от которого по спине тут же пробегает приятная дрожь.

Я тихо смеюсь.

— Что ж… наверное, я это заслужила.

Он не делает ни шагу навстречу. Несколько долгих ударов сердца мы просто стоим друг напротив друга. Лишь теперь я замечаю, что его взгляд задержался на моих руках, точнее, на пергаменте, который я по-прежнему слишком крепко прижимаю к груди.

— Ты собираешься рисовать, — говорит он. В его голосе нет и намека на вопрос.

Я на мгновение замираю, застигнутая врасплох тем, насколько хорошо он знает эту мою черту, хотя удивляться этому уже давно не следовало. Он «знает» меня десять лет, и за это время я наверняка успела рассказать ему о своей страсти к рисованию.

— Да.

Он слегка хмурится, словно пытается сложить воедино разрозненные кусочки мозаики.

— Почему именно сегодня?

— Потому что… — Я опускаю взгляд на пергамент, а затем снова смотрю на него. — Мне кажется, это поможет мне вспомнить.

В его взгляде мелькает понимание или что-то очень похожее на него. Еще несколько долгих мгновений он молча всматривается в меня, а затем медленно кивает, словно мои слова окончательно расставили все по своим местам.

— Доброй ночи, Талиесин, — говорю я.

Он осторожно убирает выбившуюся прядь волос мне за ухо.

— Доброй ночи, Ангарад.

Я невольно улыбаюсь.

— Я рада, что ты перестал называть меня Суинврайг.

— Я тоже.

Он медленно отступает по коридору, не сводя с меня взгляда, и лишь когда я толкаю дверь своей комнаты и переступаю порог, наконец отворачивается. Стоит двери закрыться за моей спиной, как я прижимаю ладонь к бешено колотящемуся сердцу и, прислонившись к двери, медленно сползаю на пол.

И перед глазами у меня стоит только его улыбка.

Кажется, я и вправду схожу с ума. Мне необходимо взять себя в руки, пока чувства не подтолкнули меня к какой-нибудь глупости и я окончательно не выставила себя дурой. Что бы Талиесин ни говорил раньше, вполне возможно, он уже успел передумать. Возможно, он решил, что, если позволить нам стать еще ближе, все неизбежно закончится разбитым сердцем.

А может быть, он вспомнил слова предостережения, которые услышал от меня самой в том странном сне.

Наша встреча станет погибелью для нас обоих.

Пожалуй, мне тоже не стоит об этом забывать.

Тяжело вздохнув, я снимаю великолепное платье, переодеваюсь в мягкие льняные штаны и такую же тунику, забираюсь на кровать, поджав под себя ноги, и устраиваю лист пергамента на холодном подоконнике. На несколько мгновений я закрываю глаза, пытаясь удержать недавнее воспоминание: крылья огненной птицы, скользящие по усыпанному звездами ночному небу.

Потом беру в руки стилус и начинаю рисовать.

Поначалу работа продвигается медленно, будто каждый новый штрих приходится извлекать из глубин памяти. Все те редкие разы, когда я позволяла себе рисовать раньше, проходили одинаково: я запиралась в своей комнате в Ордене, запирала дверь и то и дело тревожно оглядывалась через плечо, опасаясь, что Верховная Суинврайг в любой момент отопрет замок своим ключом. Тогда я снова и снова выводила одни и те же знакомые образы, грубо намечая их угольком: талисман Ордена, звездную брошь, скреплявшую каждый плащ, пару крыльев…

Даже тогда меня неизменно тянуло именно к ним.

Все это время где-то в глубине моего сознания скрывалось нечто важное, а я даже не подозревала об этом.

Часы незаметно сменяют друг друга, а линии ложатся на пергамент все увереннее и быстрее, пока я почти не нависаю над рисунком, полностью растворившись в работе. Я настолько поглощена каждым новым штрихом, что перестаю думать о сне и замечаю наступление утра лишь тогда, когда далекий горизонт начинает окрашиваться в нежно-розовый цвет. Пальцы ноют от того, как крепко я сжимаю стилус, но остановиться не могу, боясь, что стоит мне сделать паузу, как образ снова ускользнет.

Наконец я устало выдыхаю и откидываюсь назад. Перед глазами все слегка плывет от усталости, ноги затекли, а портрет огненной птицы все еще далек от совершенства. И все же, глядя на него, я чувствую, как понемногу затягивается та ноющая пустота, что поселилась во мне с тех пор, как мы нашли гнездо.

Это та самая птица из моего прошлого, о которой говорил Талиесин. Та, о которой я когда-то забыла. Но одного взгляда на этот рисунок хватает, чтобы понять: я любила ее всем сердцем, хотя по-прежнему почти ничего о ней не помню.

По щеке медленно скатывается слеза. Она была мне дорога. Я потеряла ее, так и не получив возможности оплакать как следует. Орден отнял у меня даже воспоминания о ней. Но я верну их.

Я верну себе абсолютно все.

И сокрушу власть Ордена над этим миром.