По дороге на церемонию мы с Талиесином ненадолго сворачиваем к крепостной стене, нависающей над морем. Мы молча стоим плечом к плечу, пока над нами проносится ветер под иссиня-черным небом. Я плотнее запахиваюсь в подбитый мехом плащ, из-под которого выбивается зеленая ткань платья. Здесь, вдали от остальных, его присутствие ощущается особенно остро. Рядом с ним мне становится спокойно. Одного его присутствия достаточно, чтобы тревога отступила.

Он не нарушает молчания, пока я поднимаю перед собой талисман, еще мгновение смотрю на него, а затем с силой швыряю в темную морскую бездну. Через мгновение он превращается в едва различимую точку, растворившуюся во тьме, а еще миг спустя исчезает навсегда.

Впервые с тех пор, как я покинула Каэр Драэн, я не испытываю ни малейших сомнений в своем выборе. Так было правильно. Останься талисман у меня, он превратился бы лишь в призрак прошлого, который снова и снова тянул бы меня назад. Вместе с ним я окончательно сжигаю за собой мосты. Теперь мой враг — Орден. Впрочем, если быть честной, он всегда им был.

После долгой тишины Талиесин наконец нарушает молчание.

— Хочешь сказать несколько слов на прощание?

Я поворачиваюсь к нему с хищной улыбкой.

— К черту Орден. К черту короля. К черту каждого, кто строил свою власть за счет остальных. Пора положить конец их правлению.

Он улыбается в ответ, и в его глазах появляется веселый блеск.

— Лучше и не скажешь.

Когда он протягивает мне руку, я без колебаний просовываю ладонь под сгиб его локтя. Даже сквозь плотную ткань плаща это прикосновение отзывается внутри тихим теплом, и вместе мы спускаемся по лестнице к самому разгару праздника.

В самом центре пылает огромный костер. Его пламя бросает пляшущие отблески на высокие каменные стены, а густые клубы дыма поднимаются в ночное небо. Между зданиями натянуты ленты и переплетенные лозы, а деревянные хижины украшены красными и оранжевыми узорами, напоминающими гребни морских волн. Все повстанцы вышли наружу. Не меньше сотни человек снуют по площади, смеются, переговариваются, и почти каждое лицо озаряет надежда.

Талиесин слегка склоняется ко мне и тихо спрашивает прямо на ухо:

— А ты сама что обо всем этом думаешь?

— Риан, кажется, уверена, что все получится, — отвечаю я.

Один уголок его губ приподнимается.

— Я не спрашивал, что думает Риан. Меня интересует, что думаешь ты, Ангарад.

Я ненадолго перевожу взгляд на отблески костра, освещающие лица собравшихся повстанцев.

— Думаю… я не хочу, чтобы арфу уничтожали. Но понимаю, почему другого выхода нет.

— А возвращение звезд? — Он внимательно всматривается в мое лицо, словно читает каждую невысказанную мысль. Только ему это и под силу. — Ты выглядишь не такой взволнованной, как я ожидал.

Я тихо вздыхаю.

— Если все получится, я буду ликовать громче всех. Просто… мне никак не дает покоя ощущение, что мы чего-то не замечаем, Талиесин. Все идет слишком гладко.

Он негромко усмехается.

— Слишком гладко? Да я, кажется, целую вечность искал этот свиток. Я исследовал каждый камень на том проклятом звездами хребте и не нашел ничего. До тех пор, пока не появилась ты.

От его слов в груди вновь разливается знакомое тепло.

— Что ж, остается надеяться, что мое предчувствие меня обманывает. Ведь вновь увидеть звезды, мерцающие в небе, кажется несбыточной мечтой, от которой мне никогда не захотелось бы просыпаться.

Талиесин склоняет голову набок и смотрит на меня с каким-то странным выражением.

— Что? — спрашиваю я.

— Ты сказала «вновь», словно ты их помнишь.

Меня вдруг охватывает тревога.

— Нет, конечно же, нет. Просто так вырвалось, вот и все. Если у нас получится, звезды вновь появятся на небе, только это я и имела в виду.

Однако он продолжает смотреть на меня все так же пристально, словно мои слова значили куда больше, чем обычная оговорка. Горло обжигает горечью. Кажется, я вот-вот что-то вспомню, но стоит потянуться за этой мыслью, как она тут же исчезает.

Внезапно толпа расступается, пропуская Риан. Она подтаскивает к костру деревянный ящик, забирается на него, гулко стуча сапогами по доскам, а затем хлопает в ладоши, призывая собравшихся к тишине. Ее кудри мечутся на ветру, и вскоре во дворе становится так тихо, что слышен лишь треск пламени.

— Добро пожаловать на первую ежегодную Звездную Ночь! — выкрикивает она.

Над двором взрывается оглушительный рев одобрения, наполняя ночь торжеством. Повстанцы топают, хлопают в ладоши, а несколько человек, взявшись за руки, начинают кружиться в танце, хотя музыка еще не заиграла. Одной надежды вновь увидеть звезды им уже достаточно.

Но я продолжаю думать о словах Риан. Звездная Ночь звучит словно полная противоположность Дню Отбора, той самой ночи, когда звезды впервые погасли. И вопреки тревоге и сомнениям мне отчаянно хочется поверить, что она права и эта ночь действительно станет первой из многих.

Риан высоко поднимает над головой два свитка.

— Это Баллада Богов. С ее помощью и с помощью Арфы Арауна мы положим начало новой эпохе, эпохе мира и процветания, в которой магия снова станет свободной, а Орден больше не сможет навязывать остальным свою тираническую волю!

Над площадью вновь прокатываются крики и ликование, а земля под моими ногами дрожит от топота.

— И ничего этого не произошло бы без новых членов нашей любимой семьи, Ангарад Морган и Талиесина Винна! — Лицо Риан сияет, когда она указывает в нашу сторону.

Первым моим желанием было сжаться и спрятаться от прикованных ко мне взглядов. Прежняя Ангарад именно так и поступила бы. Но когда приветственные крики поднимаются вокруг меня, я вскидываю подбородок и позволяю этому ликованию наполнить меня, позволяю ему напомнить, кем я когда-то была. Больше никакого страха.

Когда-то меня боялись даже короли.

Улыбка медленно сходит с моего лица.

Откуда взялась эта мысль?

— А теперь начнем празднование с танца! — кричит Риан. — Задай им жару, Гетин!

Едва она спрыгивает с ящика, Гетин занимает ее место. Он высоко поднимает скрипку, словно бросая вызов самой ночи, а затем с силой проводит смычком по струнам.

Быстрая, задорная мелодия врывается в воздух, и повстанцы тотчас пускаются в пляс. Они кружатся, притопывают и вертятся, словно музыка завладела ими и сама заставляет их двигаться. «Противозаконно. Опасно. Неправильно». Слова Ордена эхом звучат в моей памяти, но на этот раз от них легко отмахнуться. Мелодия сменяется стремительным рилом, а звонкие, полные жизни ноты рассыпаются в озаренном пламенем воздухе, и ноги сами просятся в пляс.

И действительно, Талиесин с едва заметной улыбкой склоняет голову и протягивает мне руку. На этот раз я без колебаний кладу ладонь в его руку, и он с удивительной легкостью увлекает меня в танец. Вокруг нас бесконечным потоком движутся люди, сапоги отбивают ритм по утоптанной земле, а фигуры то сходятся, то вновь расходятся в стремительном узоре. Когда он кружит меня, мир качается вовсе не из-за танца. Его ладонь задерживается на моей талии чуть дольше, чем требует очередная фигура, и лишь следующая фигура танца разводит нас в стороны.

Но уже в следующее мгновение он снова притягивает меня к себе, и между нами почти не остается расстояния. Я успеваю различить каждую черточку его лица: мягкий изгиб губ, спокойный взгляд и ту древнюю тьму, которой мне следовало бы страшиться, но почему-то я совсем ее не боюсь. Аромат цветущей рябины вытесняет все остальные запахи, и на короткий миг кажется, будто вокруг больше ничего не существует.

Скрипка ведет мелодию все быстрее, увлекая за собой танцующих. Незаметно для самой себя я подхватываю ее ритм, все увереннее следуя движениям Талиесина. Повстанцы вокруг сливаются в пестрый вихрь красок, смеха и быстрых жестов, а раскаты веселого хохота то и дело взлетают над площадью, переплетаясь со стуком сапог и протяжным пением струн.

— Неплохо, — тихо произносит он, вновь закружив меня. — Для той, кто совсем недавно пыталась меня убить.

— Это была не я, — возражаю я, но тут же замечаю озорной блеск в его глазах и понимаю, что он просто дразнит меня.

Я шутливо толкаю его в грудь, однако он без труда перехватывает мое запястье и, не выпуская его, прижимает мою руку к себе. Воздух между нами словно натягивается струной, и теперь нас разделяет всего несколько сантиметров. Стоит мне лишь немного податься вперед, едва заметно приподняться на носках…

Пульс сбивается с привычного ритма.

Музыка взмывает к последнему мощному аккорду, словно сама не желает отпускать эту ночь, а затем под заключительный росчерк струн внезапно обрывается.

Мы так и остаемся стоять совсем близко друг к другу, тяжело дыша после танца. Его ладонь по-прежнему лежит у меня на пояснице, и я не спешу отстраняться. Моя рука все еще прижата к его груди, сжимая ткань туники, под которой отчетливо ощущаются сильные, неровные удары сердца. Его взгляд задерживается на моем лице, а затем медленно соскальзывает к губам, и этого оказывается достаточно, чтобы по всему телу разлилось тепло, не имеющее ничего общего с жаром костра.

Я сама не замечаю, как сильнее сжимаю пальцами ткань его туники.

Он медленно склоняется ко мне, и между нами почти не остается расстояния. Смех, голоса и треск костра постепенно тонут в глухом шуме крови, отдающемся в ушах, а весь остальной мир словно растворяется по краям сознания. Я понимаю, что он ждет моего решения и не станет меня целовать, если я сама этого не захочу.

Но я не отстраняюсь.

— Пора! — выкрик Риан разрушает чары этого мгновения.

Из груди Талиесина вырывается тихий звук, в котором смешиваются досада и невольный смешок. Несколько долгих мгновений никто из нас не двигается, а потом он медленно делает шаг назад, и его пальцы скользят вдоль моей спины, прежде чем окончательно отпустить меня.

Вместе с остальными мы направляемся к выступу утеса. Гетин и Бриок уже ждут нас рядом с двумя незнакомыми мне повстанцами, которые крепко удерживают изогнутую раму арфы, чтобы порывы ветра не вырвали ее из рук теперь, когда удерживавшие ее канаты уже сняты.

Гетин опускается перед арфой и длинными пальцами осторожно касается струн, прислушиваясь к их звучанию, а Бриок становится рядом с развернутым свитком в руках. Почти сразу над утесом воцаряется тишина.

И тогда Гетин проводит пальцами по струнам.

Первая нота звучит низко и чисто, дрожа в ночном воздухе странной, щемящей красотой. За ней рождается вторая, затем третья, и вскоре неземная мелодия широким потоком разливается над притихшим утесом, растворяясь в безмолвной ночи.

У меня перехватывает дыхание.

Я знаю эту песню.

Не совсем. Недостаточно, чтобы вспомнить, откуда она мне знакома, но отдельные ее фрагменты я уже слышала раньше: когда Талиесин едва слышно напевал ее у костра или когда ее отголоски звучали в пронзительном пении огненной птицы. Уже тогда я чувствовала, что в этой мелодии скрыто нечто особенное, однако теперь, услышав ее целиком в исполнении Гетина, ощущаю, как внутри все болезненно сжимается.

Бриок начинает петь, не сводя глаз со свитка.

Его глубокий, сильный голос сливается с музыкой, а древние слова свободно разносятся над морем. Я не понимаю этого языка, но сами звуки проникают в самую душу, будто пробуждая то, что долгие годы было погребено в самых темных уголках моего сознания.

Волна чувств накрывает меня так внезапно, что колени едва не подгибаются. Гнев. Вызов. Скорбь. И сквозь все это, пронизывая каждую ноту, проходит любовь, неистовая, всепоглощающая и почти пугающая своей силой.

Сердце гулко стучит в груди, а в сознании один за другим вспыхивают яркие, разрозненные образы и чувства. Желание сражаться. Защищать. Сжечь весь мир ради того, чье имя я никак не могу вспомнить.

Перед глазами стремительно возникает один образ за другим. Лицо Талиесина, венец на его голове, короткие волосы, открывающие заостренные уши. Его сменяет бушующее пламя, подобное адскому пожару, который безжалостно пожирает все на своем пути. Затем появляются звезды, только что сиявшие над головой, но уже в следующее мгновение они бесследно исчезают, уступая место распахнутым крыльям огненной птицы на фоне сверкающих созвездий.

Рядом со мной Талиесин замирает так неподвижно, словно боится спугнуть это мгновение. И только тогда я понимаю: эта песня возвращает мне память.

С того самого дня, как я услышала ее впервые, она понемногу возвращала мне то, что было давно забыто, собирая воедино осколки прошлого, которые, как мне казалось, были утрачены навсегда. И дело вовсе не только в музыке. Гобелены, изображения огненных птиц на потолке, любое произведение искусства проникает в мое сознание и тревожит воспоминания, скрытые там долгие годы.

Искусство заставляет меня вспоминать.

Словно женщина, долго умиравшая от голода и наконец получившая первую пищу, я чувствую, что мне этого уже недостаточно. Мне нужно больше песен, больше картин, больше стихов, больше самой жизни.

По струнам арфы пробегает слабое мерцание, настолько мимолетное, что я почти убеждаю себя, будто оно мне привиделось. Но уже в следующее мгновение со струн срываются крошечные серебристые искры, разлетаясь в темноту, и по толпе прокатывается тихий ропот, когда в воздухе начинает кружиться все больше мерцающих огоньков, похожих на звезды.

Надежда вспыхивает во мне с такой силой, что почти причиняет боль.

Руки Гетина скользят по струнам все быстрее. Голос Бриока становится еще мощнее и, отражаясь от утесов, наполняет ночь такой силой, что камни под ногами начинают едва заметно дрожать. Но в следующее мгновение серебристое сияние гаснет так же внезапно, как вспыхнуло.

Музыка обрывается. Бриок медленно опускает свиток, и его лицо заметно мрачнеет, пока руки Гетина неподвижно замирают на струнах. Над нами по-прежнему раскинулось темное, беззвездное небо.

Меня накрывает отчаяние. Ничего не вышло.