Зеркало в полный рост стоит передо мной, и я долго всматриваюсь в отражение эльфийки, едва узнавая саму себя. На мне мерцающее зеленое платье, мягко облегающее фигуру совсем не так, как простые льняные платья и длинные туники, которые мне приходилось носить в Ордене. Темные волосы свободными волнами ниспадают на плечи, а щеки тронуты легким румянцем. Но больше всего изменился не мой облик, а то, как я держусь. Я стою прямо, расправив плечи, больше не пытаясь стать незаметной, и в моих глазах впервые горит упрямый огонек злости и вызова. Не помню, чтобы когда-нибудь прежде выглядела такой. Возможно, все это всегда жило во мне, просто я не позволяла себе этого увидеть. А может быть, только теперь наконец перестала прятать эту часть себя.

Натягивая обувь, я, как и прежде, упрямо выбираю сапоги вместо туфель, потому что северный холод не оставляет места подобным глупостям. Левый сапог уже почти надет, и вдруг мир словно на мгновение исчезает.

Не успеваю опомниться, как уже стою у двери, сжимая рукой защелку.

Я резко отшатываюсь, чувствуя, как по спине пробегает холод. Нет, здесь что-то не так. Прежде я убеждала себя, что эти провалы во времени вызваны лишь истощением, но теперь эта мысль уже не кажется такой убедительной. Один раз еще можно было убедить себя, что всему виной усталость, однако второй заставляет всерьез насторожиться. Хотя я по-прежнему не представляю, что вообще могло стать причиной…

Убей изгнанника.

Моя рука вновь тянется к защелке.

Нет.

Я с ужасом наблюдаю, как пальцы сами собой смыкаются на металлической ручке. Меня пробирает ледяной озноб, и следом приходит страшное ощущение, будто я больше не управляю собственным телом, а могу лишь беспомощно наблюдать за происходящим со стороны. Замок тихо щелкает, дверь открывается, и мои ноги сами выносят меня в коридор.

Ноги сами несут меня к комнате Талиесина. Еще раньше, когда мы возвращались после прогулки, Риан показала мне, где он остановился, сказав, что перед церемонией ему нужно немного поспать. Если во время церемонии что-нибудь случится, ему, возможно, придется вновь прибегнуть к своей силе, и сейчас он старается восстановить силы.

Убей изгнанника.

Приказ вновь врезается в сознание, словно раскаленный шип, и жгучая боль вспыхивает в затылке.

И в этот миг до меня доходит страшная правда. Талисман управляет мной. Нет, не он. Орден управляет мной через него. Значит, пока я находилась в их лагере, они что-то со мной сделали, а теперь используют эту магию против Талиесина Винна.

Я отчаянно пытаюсь дотянуться до затылка, изо всех сил стараясь сорвать с себя проклятый талисман, но тело больше мне не подчиняется. Рука не слушается, а ноги продолжают идти вперед, пока не останавливаются перед дверью комнаты Талиесина.

Пальцы сами ложатся на защелку. Я беззвучно кричу, пытаясь заставить руку отдернуться и вернуть ее к себе, но она словно принадлежит кому-то другому. Пальцы уже крепко сжимают холодный металл. Замок тихо щелкает, и я бесшумно проскальзываю внутрь.

В комнате темно и тихо. Я быстро оглядываюсь в надежде увидеть Брин, свернувшуюся где-нибудь клубком и готовую броситься на любого, кто войдет сюда с дурными намерениями. Но маленькая комната пуста. Кроме Талиесина, здесь никого нет.

Сердце бешено колотится в груди. Он лежит на спине с закрытыми глазами, и его грудь размеренно поднимается и опускается под шерстяным одеялом. Никогда прежде я не видела его таким спокойным, словно во сне наконец исчезло все напряжение, которое он так долго носил в себе. Лунный свет смягчает резкие черты его лица, и от этого он кажется почти мучительно беззащитным.

Я не могу причинить ему вред. Пожалуйста… Только не его. Из всех людей в этом Богами забытом мире именно он единственный сумел разглядеть меня настоящую, увидеть ту, кем я была на самом деле, и не отвернуться.

Но тело больше не подчиняется моей воле. Сердце отчаянно колотится в груди, пока я медленно, почти против собственной воли, опускаюсь одним коленом на матрас, затем перекидываю вторую ногу через его бедра и оказываюсь верхом на нем. Он даже не шевелится, продолжая ровно и спокойно дышать, словно его сон уже ничто не может нарушить. Не в силах отвести взгляд, я рассматриваю серебристые ресницы, длинной тенью лежащие на его щеках, потом мягкий изгиб губ.

Слезы бесшумно катятся по лицу, пока я медленно наклоняюсь и обхватываю ладонью его шею.

Убей изгнанника.

Из груди с трудом вырывается сдавленный всхлип.

— Нет, — едва слышно выдыхаю я.

Но пальцы уже сжимаются на его коже так крепко, что под ними отчетливо чувствуется размеренное биение сердца. Сердца, которое остановится, если я не сумею вырваться из-под чужой власти. Он сможет выжить, только если мне удастся вернуть себе контроль.

Убей изгнанника. Сделай его своим ревенантом.

Я с шипением отдергиваю руку, и горло сводит густой привкус ужаса. Орден по-прежнему требует, чтобы я довела задание до конца. Когда я ушла вместе с Талиесином и повстанцами, они, должно быть, поняли, что по собственной воле я этого уже не сделаю, поэтому теперь подчиняют меня своей воле.

Я не могу этого сделать.

Едва я заношу ногу, собираясь слезть с него, Талиесин приоткрывает глаза, лениво перехватывает мою руку и одним движением притягивает меня обратно.

— Если уж ты решила стать моей погибелью, то хотя бы останься, — сонно бормочет он.

Я резко втягиваю воздух. Его ладонь скользит по моей пояснице и удерживает меня вплотную к себе. Тепло его тела прижимается к моему, и на один бесконечно долгий миг я забываю, зачем вообще сюда пришла. Его жар проникает даже сквозь плотную ткань одежды, и от этого он кажется таким живым и настоящим, что становится почти больно.

Весь остальной мир перестает существовать. Исчезает Орден. Исчезает лицо Осиана, пятящегося в глубину палатки. Кроме него, для меня больше ничего не существует.

— Должен признаться, — произносит он, и низкий голос глухо отдается у меня внутри, — когда я представлял тебя в своей постели, все это выглядело несколько иначе.

Щеки мгновенно вспыхивают жаром.

— Талиесин, ты должен отпустить меня. Ты не понимаешь, что происходит.

— О, думаю, как раз понимаю. — Его ладонь крепче ложится мне на спину. — Ты наконец пришла меня убить.

— Нет. — Я пытаюсь вырваться. — С талисманом что-то произошло. Орден каким-то образом управляет мной через него.

Он окончательно просыпается и садится, не разжимая рук, сомкнутых у меня на талии. Я по-прежнему сижу верхом, обхватив его бедра ногами. Для подобного разговора это, пожалуй, самая неподходящая поза, но всякий раз, когда мелькает мысль отстраниться и пересесть, я почему-то так и не решаюсь этого сделать.

Убей изгнанника.

Слова с оглушительным скрежетом раздирают сознание, и новая вспышка неутихающей боли раскалывает голову. Я стискиваю зубы так сильно, что начинает ломить челюсть, а тело сотрясает неудержимая дрожь.

Талиесин бережно обхватывает мое лицо ладонями и большими пальцами стирает слезы с моих щек.

— Ангарад, что происходит?

— Оно хочет, — шепчу я, судорожно хватая ртом воздух, — чтобы я тебя убила.

И вдруг приходит ясное, беспощадное понимание, что выход только один, и решиться на него следовало еще в тот миг, когда Талиесин впервые предложил это сам. Я должна освободиться от их власти. Другого пути просто нет. Когда очередная волна боли пронзает голову, я соскальзываю с его коленей и поворачиваюсь к нему спиной.

— Вытащи его, — с трудом выговариваю я, задыхаясь.

Он медлит.

— Ты уверена?

— Вытащи его, Талиесин. — Новая судорога прокатывается по всему телу. — Пожалуйста.

Этого оказывается достаточно. Он берет кинжал с прикроватной тумбочки и осторожно прижимает лезвие к моей шее. Даже это едва ощутимое прикосновение рождает новый приступ пульсирующей боли. Я понимаю, что сейчас будет невыносимо больно.

— Будет больно, но я сделаю все, чтобы причинить тебе как можно меньше боли.

УБЕЙ ИЗГНАННИКА!

— Вырежи его из меня, мне все равно. Просто вытащи его сейчас же! — выкрикиваю я так громко, что кажется, будто слова сами вырываются у меня из горла.

УБЕЙ ИЗГНАННИКА. УБЕЙ ИЗГНАННИКА. УБЕЙ ИЗГНАННИКА!

Я зажмуриваюсь, а пальцы сами собой судорожно скрючиваются, словно стремятся сомкнуться на шее Талиесина и вытянуть из него жизнь. Не знаю, сколько еще сумею ему сопротивляться. Будто мое тело стало тесной оболочкой для чего-то древнего и чудовищного, отчаянно рвущегося наружу.

Лезвие входит в воспаленную кожу, и перед глазами вспыхивает ослепительная белизна. Я вцепляюсь в одеяло так крепко, что пальцы сводит судорогой, до крови прикусываю внутреннюю сторону щеки, пока боль становится все сильнее, сильнее и сильнее…

Талисман с тихим щелчком выскакивает из моей шеи.

Голос смолкает. Вместе с ним уходит и боль.

Я бессильно подаюсь вперед, по-прежнему судорожно сжимая одеяло, и пытаюсь восстановить дыхание, пока сердце бешено колотится в груди. Небольшой порез на шее затягивается прямо у меня на глазах. Никогда прежде я не ощущала собственного исцеления так ясно. Под кожей медленно разливается странное тепло, словно моя магия наконец расправляет крылья после слишком долгого заточения.

Талиесин осторожно поворачивает меня к себе. Его большие пальцы снова стирают слезы с моих щек, а в глазах столько искренней тревоги, что у меня неожиданно вырывается нервный смешок.

Он вопросительно приподнимает бровь, а уголков его губ касается едва заметная улыбка.

— Не ожидал, что ты начнешь смеяться.

— Это от нервов, — тихо отвечаю я.

Его взгляд становится серьезнее.

— Ты нервничаешь?

Я медленно облизываю пересохшие губы.

— Спасибо, что сделал это. И прости, что я…

— Пыталась меня убить? — Он тихо усмехается. Этот смех накрывает меня, словно давно знакомая мелодия, которую я слышала бессчетное количество раз. И снова возникает странное, болезненно щемящее чувство дежавю. Во мне словно живет другая я, которая знает его, и всякий раз, когда он смотрит на меня, мне кажется, что именно ее он и видит.

— Я так и не смогла произнести то заклинание, — едва слышно шепчу я.

— Нет, — так же тихо отвечает он. — Не смогла.

Он поднимает талисман между нами. По холодному металлу медленно скатывается капля крови. Почти с благоговением взяв мою руку, он вкладывает талисман мне в ладонь. На ощупь тот остается прохладным, но магии в нем больше нет, и теперь, лишившись своего носителя, он кажется всего лишь безжизненным куском металла.

— Мне жаль, что тебе пришлось пойти на это, чтобы спасти меня, — тихо говорит он. — Я знаю, ты была не готова расстаться с этой магией и…

Я подаюсь вперед и прижимаю палец к его губам, заставляя замолчать. Выражение его лица меняется в одно мгновение: мягкость уступает место голодному, почти мучительному желанию. Он осторожно берет мою руку, слегка склоняет голову и прижимается губами к самому центру ладони. От этого невесомого поцелуя по телу медленно разливается томительный жар, тугим узлом собираясь где-то глубоко внутри.

Я вздрагиваю уже совсем не от боли, а вместо того чтобы отстраниться, сама придвигаюсь еще ближе.

— Я сделала это ради нас обоих, Талиесин. Пока этот талисман оставался со мной, я так и осталась бы во власти Ордена.

Он почти рассеянно проводит большим пальцем по моей талии всего один раз, но после всего, что нам пришлось пережить, даже это мимолетное прикосновение кажется мучительно нежным.

— Хм. Мы все еще говорим об этом? Потому что сейчас я способен думать только о том, как бы попробовать на вкус твой идеальный маленький ротик.

У меня перехватывает дыхание.

А затем, к моему глубочайшему разочарованию, он медленно обнимает меня за талию и осторожно снимает со своих коленей. Лицо его при этом искажается так, словно каждое движение требует невероятного усилия.

— Церемония вот-вот начнется.

Он поднимается на ноги так медленно, будто заставляет собственное тело повиноваться против воли, тогда как мысли его по-прежнему остаются здесь, рядом со мной, в этой постели. На одно короткое мгновение мне даже приходит в голову безрассудная мысль притянуть его обратно, просто чтобы проверить, сумеет ли он действительно сдержать свое слово.

И только потом до меня наконец доходит смысл сказанного. Церемония. Звезды, стоило мне переступить порог его комнаты, как я совершенно забыла обо всем остальном.

Он мягко помогает мне подняться, и его взгляд невольно скользит к лифу моего платья.

— Больше всего на свете мне хочется остаться здесь, — едва слышно произносит он. — Но я ждал тебя десять лет. Смогу подождать еще немного.

То, как спокойно и уверенно звучат эти слова, отзывается во мне странной, почти необъяснимой болью, словно какая-то давно утраченная часть моей души тоже хранит память об этом ожидании.