Огненная птица устроилась на обломках крепостной стены, крепко вцепившись когтями в крошащийся камень. Позади нее стая скворцов скользит по небу единым черным облаком, и каждый их разворот настолько точен и изящен, что напоминает безупречно выверенный танец. Закат разливается по небосводу широкими мазками оранжевого света, а тонкие, почти прозрачные облака похожи на легкую сеть, удерживающую последние солнечные лучи. С моря тянет мягким бризом, наполненным запахом соли.

— Она здесь с самого утра, — негромко говорит Талиесин, пока мы медленно подходим к огромной птице, чьи огненные крылья переливаются в лучах заходящего солнца. — И сколько бы ей ни приносили еды, с места так и не сдвинулась.

— Она прилетела за мной, — отвечаю я с неожиданной для самой себя уверенностью.

Услышав мой голос, огненная птица плавно поворачивает голову, а затем отвечает глубоким, раскатистым кличем, от которого по коже пробегает дрожь.

— Возможно, она сама выбрала тебя, — почти шепотом произносит Талиесин.

Я замедляю шаг и оглядываюсь через плечо.

— Для чего?

Он лишь лениво пожимает плечами.

— Думаю, именно это тебе и предстоит выяснить.

Я преодолеваю последние несколько шагов, чувствуя, как сапоги мягко приминают влажную траву. Огненная птица медленно раскрывает крылья и расправляет их во всю ширь, словно во всей полноте являя свою силу и красоту. Я невольно останавливаюсь, боясь спугнуть это мгновение, а Талиесин остается в нескольких шагах позади, молча наблюдая.

Птица приоткрывает клюв, и над лагерем свободно плывет ее чистая, удивительно мелодичная песня. Голос то взмывает вверх, то плавно опускается, легко струясь в вечернем воздухе, и с каждой новой нотой мне кажется, будто песня уносит меня туда, где не существует ни утраты, ни боли, ни скорби. Незаметно для себя я чувствую, как глаза наполняются слезами. Теперь я понимаю, почему Орден запрещает музыку, искусство и танцы. Они пробуждают в человеке то, что невозможно подчинить чужой воле и что неподвластно никакой силе.

Они способны управлять нашими телами и пытаться подчинить себе разум, но над нашими сердцами у них нет власти.

Когда песня стихает, огненная птица медленно склоняет голову.

Сердце гулко стучит в груди. Я осторожно протягиваю руку, и пальцы сами тянутся к ней, словно растения к солнечному свету. Огненная птица плавно подается вперед и доверчиво касается головой моей ладони. От этого прикосновения меня охватывает теплый, почти благоговейный трепет. Я невольно приподнимаюсь на цыпочки ей навстречу. Под ее когтями тихо осыпается камень, когда она сильнее впивается в стену и опускает голову так низко, что наши лица оказываются почти на одном уровне.

— Тебя будут звать Хеулвен, — едва слышно шепчу я. — Благословенная солнцем.

Я бережно провожу пальцами по ее мягкому, словно пух, оперению на загривке, и в ответ она издает тихий, довольный рокот.

— Какое великолепное создание, — доносится за моей спиной голос Талиесина.

Я оборачиваюсь и в тот же миг понимаю, что его взгляд прикован вовсе не к птице. Он не сводит глаз с меня, и в это короткое, опасно тихое мгновение я совершенно ясно осознаю: он говорит вовсе не о Хеулвен.

Жар мгновенно приливает к щекам и шее, но я уже не могу отвести взгляд. Талиесин подходит ближе, и расстояние между нами почти исчезает. Его грудь едва касается моей спины, и от этой близости все мое тело мгновенно отзывается горячей дрожью. Стоит мне хоть на миг забыться, и этот огонь вспыхнет с такой силой, что поглотит нас обоих без остатка.

«Наша встреча станет гибелью для нас обоих».

Его слова снова звучат у меня в голове так отчетливо, словно он произнес их только что. Я невольно вздрагиваю и, сделав шаг вперед, осторожно отстраняюсь.

— Мне нужно кое-что тебе сказать.

— Хорошо, — произносит он с мрачной покорностью. — Давай покончим с этим.

Его взгляд не отрывается от меня, пока я забираюсь на невысокую разрушенную стену и поворачиваюсь лицом к морю, где ветер перебирает выбившиеся пряди моих темных волос. Талиесин легко запрыгивает следом и садится рядом. Некоторое время он молчит, позволяя мне собраться с мыслями, но слова все равно не приходят. Как признаться человеку, что когда-то ты собиралась не просто лишить его жизни, а превратить в ревенанта, полностью лишенного собственной воли?

Меня пробирает дрожь. Обеты ничего не значат, но я все равно жалею, что дала тот проклятый обет. Мне вообще не следовало связывать себя подобным обещанием, особенно когда где-то глубоко внутри я с самого начала понимала, насколько это неправильно.

Молчание затягивается так надолго, что солнце успевает скрыться за горизонтом, оставив после себя лишь тонкую розовую полоску света, а небо медленно растворяется в густой вечерней синеве. Глядя на сгущающуюся темноту, я невольно думаю, что сейчас она как нельзя лучше похожа на то, что творится у меня внутри.

Наконец я заставляю себя заговорить.

— Орден послал меня убить тебя.

— Я знаю это, Суинврайг, — тихо отвечает он.

Я набираюсь смелости и поднимаю на него взгляд.

— А все остальное ты тоже знаешь? То, что они собирались заставить меня сделать?

Он долго всматривается в мое лицо, не выдавая ни единой эмоции.

— У меня есть подозрения. И очень надеюсь, что ошибаюсь.

У меня сводит челюсть.

— Не ошибаешься.

— Гребаные звезды, Суинврайг, — хрипло выдыхает он.

Я опускаю глаза.

— Мне жаль. Осиан действительно умер, как я и говорила, но потом я воскресила его, и теперь Орден проводит над ним эксперименты. Они пообещали, что отпустят его, если я приведу им кого-то другого.

Он молчит всего мгновение.

— И ты бы это сделала?

Я непонимающе смотрю на него.

— Что?

— Отдала бы другого человека, если бы этим могла спасти Осиана?

Ответ приходит сразу.

«Да».

Это слово застревает у меня в горле, и я не нахожу в себе сил произнести его вслух.

— Сейчас я бы этого не сделала, — наконец тихо говорю я.

Его взгляд остается таким же холодным.

— Я спросил не об этом.

Сердце колотится так сильно, что становится трудно дышать.

— Тогда я тебя не знала, — почти шепотом отвечаю я.

Он медленно качает головой.

— Это не совсем правда, и ты сама это знаешь. Ты знала меня. Просто не помнила.

Я до боли впиваюсь пальцами в холодный камень парапета.

— Это несправедливо. Я всего лишь пыталась выжить и спасти единственного человека, который когда-либо искренне меня любил.

Его губы сжимаются в тонкую линию.

— Значит, я был лишь ценой, которую ты готова была заплатить.

После этих слов между нами вновь воцаряется тишина, напряженная настолько, что становится почти невыносимой. Наконец Талиесин резко спрыгивает со стены и мягко приземляется на траву. Отступив на несколько шагов, он поднимает на меня взгляд, холодный и неподвижный, словно лед.

— Ты ненавидишь меня, да? — голос предательски срывается.

Он едва заметно вздрагивает, словно мои слова причиняют ему боль.

— Нет. Ненависть совсем не то, что я к тебе чувствую. Но мне тяжело осознавать, что, окажись ты тогда перед этим выбором, ты пожертвовала бы мной, чтобы спасти его.

Я молча качаю головой, хотя вина все сильнее тяжелеет в груди.

— И хуже всего то, — продолжает он уже тише, — что ты говоришь, будто теперь все изменилось, но я вижу, что твое сердце все еще принадлежит ему.

Я молча сглатываю подступивший к горлу ком.

— Я не знаю, кто я для тебя, — говорит он после долгой паузы. — Но не собираюсь делать вид, будто для меня это ничего не значит.

Он отворачивается и теряется среди развалин крепости, а я остаюсь одна, судорожно вцепившись в край стены. Грудь сковывает тупая, тяжелая боль. Я глубоко вдыхаю, затем так же медленно выпускаю воздух, пытаясь справиться с дрожью, но ощущение такое, будто собственными руками вскрыла себе грудь и оставила сердце на растерзание.

Почему? Я ведь почти его не знаю. Он должен быть для меня чужим человеком.

Но я знаю, что это ложь.

Он давно перестал быть просто изгнанником, чья сила должна была внушать мне страх и отвращение. Нас связывает нечто, чего я не в силах понять, и именно поэтому то, что я ничего не помню, причиняет такую боль. Особенно тяжело страдать, когда не можешь объяснить даже самой себе, почему сердце разрывается на части. От бессилия хочется закричать и выплеснуть весь этот гнев в безмолвное небо, но вместо этого я лишь подтягиваю колени к груди и тихо плачу.

Когда слезы наконец иссякают, я еще несколько часов неподвижно сижу на полуразрушенной стене, съежившись под ледяными порывами ветра. Тепло Хеулвен едва достигает моего сознания, как и чей-то голос, зовущий меня по имени. Передо мной лишь иссиня-черный горизонт, медленно и безжалостно поглощающий все вокруг.

В В следующие несколько дней жизнь постепенно превращается в однообразную череду привычных занятий. С рассветом я просыпаюсь, сижу у костра с миской овсянки и слушаю Арианелл, которая с неизменным удовольствием рассказывает истории о кричащих мертвецах, которых ей довелось повстречать за эти годы. Потом молча берусь за любую работу, какую мне поручат. Вчера до ломоты в руках отмывала посуду, сегодня все утро штопала одежду, а теперь, когда вечер окончательно уступает место ночи, обхожу лагерь по периметру, собирая хворост для костра.

Со мной идет Гетин. Стоит ему улучить возможность выбраться из главного шатра, как он тут же ею пользуется. Он никогда не объясняет, почему при первой возможности уходит оттуда, но мне не нужны слова, чтобы понять причину.

Талиесина я тоже вижу каждый день, хотя теперь он кажется таким же недосягаемым, как звезды над головой. Он привел в лагерь Брин. Видимо, решил, что здесь наконец достаточно безопасно, чтобы больше не оставлять ее одну.

С охапкой хвороста в руках я миную последний поворот и направляюсь обратно к мерцающему вдалеке костру. Над огнем лениво вьется дым, который ветер то подхватывает, то вновь рассеивает в темноте.

Пока мы идем, Гетин осторожно касается моей руки.

— Терпеть не могу то, что сейчас скажу, но мне нужно кое о чем тебя попросить.

Я сбиваюсь с шага всего на одно мгновение, настолько короткое, что заметить его могла только я сама. Я знала, что этот разговор неизбежен, хотя ожидала, что его начнет Риан или Гвенидд. Пленник молчал, как я и ожидала. Как бы мало теперь ни значили любые обещания, рано или поздно за них все равно приходится платить.

— Все, что понадобится, Гетин, — отвечаю я.

— Бриок весь вечер допрашивал пленника, снова пытаясь вытянуть из него хоть какие-то сведения, — тихо говорит он. — Тем временем вернулись разведчики. Королевская армия все еще остается в лесу, но Гвенидд услышала, как один из солдат проговорился, что скоро они двинутся к побережью. Нам нужно выяснить, идут ли они сюда, Ангарад, и узнать это как можно скорее. — Он тяжело вздыхает. — Сегодня вечером Риан велела Талиесину прийти в шатер. Ты поможешь ему?

Я тяжело сглатываю.

— Я думала, ты против этого.

— Так и есть. — В его глазах вспыхивает боль. — Но если мы не заставим этого солдата говорить, завтра от лагеря может ничего не остаться.

Голос его звучит хрипло, но за этими словами я слышу куда больше, чем он произносит вслух. Он не думает, что лагерь может погибнуть. Он уверен, что так и случится. Если королевская армия доберется сюда, никто из нас не сможет ее остановить.

— А планы Ордена? — спрашиваю я. — Они ведь тоже имеют значение.

Он ненадолго замолкает.

— Конечно. Но люди, которые сейчас находятся здесь, для меня важнее. Если королевская армия вышла на наш след, нам придется уйти.

Я крепче прижимаю к себе охапку хвороста.

— Я сделаю все, что смогу. Но ты должен понимать, что пленник все равно может отказаться говорить то, что вам нужно услышать.

— Надеюсь, лед развяжет ему язык, — мрачно отвечает он.

В груди медленно разрастается дурное предчувствие. Лед может оказаться бессилен. Зато есть и другие способы сломить даже самую крепкую волю.

Мы сваливаем хворост у костра и направляемся к шатрам. Талиесин уже там вместе с Риан и Гвенидд. Задний полог приподнят и подвязан, открывая соседнее помещение. На стуле, туго стянутый веревками, безвольно обмяк дородный мужчина. Голова бессильно свисает на грудь, длинные, пропитанные потом волосы закрывают лицо, а земля под ним густо забрызгана кровью.

Значит, все уже началось.

Я хмурюсь.

— Что вы с ним сделали?

— С ним все в порядке, — резко бросает Гвенидд. — Не то чтобы этот ублюдок заслуживал твоего сочувствия.

— Он заговорил. Бриоку не понравилось то, что он услышал, — спокойно объясняет Риан.

Мой взгляд невольно останавливается на Талиесине. Последние несколько дней я старательно избегала смотреть на него дольше одного короткого взгляда. И все же, сама не понимая как, всегда знала, где он находится: сидит ли у костра, обходит лагерь по периметру или находится в стратегическом шатре.

Теперь он кажется недосягаемым, и я уже не знаю, можно ли вообще сократить это расстояние и стоит ли пытаться.

Так лучше, убеждаю я себя. Нам следовало разойтись еще тогда, с самой первой встречи в трактире.

Даже сейчас, когда он начинает говорить, он упорно избегает встречаться со мной взглядом, а его голос звучит глухо и опасно.

— Пленник услышал, что ты здесь, и принялся расписывать, как убьет тебя точно так же, как убил собственную Суинврайг. Во всех самых мучительных подробностях.

Кровь мгновенно отливает от моего лица.

— Что?

— Он и его дружки перебили своих Свинврагед, — бросает Бриок из глубины шатра, где сидит у задней стены и туго перематывает окровавленные кулаки полосами ткани. — Говорит, будто те плели против них заговоры и пытались погубить их в бою. Один, видишь ли, лишился ноги, другой глаза, а этот ублюдок едва не сдох от сепсиса. Вот они и решили, что во всем виноваты их Свинврагед, потому что те не делились с ними достаточной магической силой.

Мне вдруг отчаянно хочется сесть, но вместо этого я снова поднимаю взгляд на Талиесина. В его глазах вновь вспыхивает тот древний, пугающий блеск, который я уже однажды видела.

— То же самое рассказывали и мне, — тихо произносит он.

Я медленно выдыхаю, когда ко мне подходит Гвенидд.

— Мы пытались допросить его обычными способами, — говорит она. — Потом Бриок решил действовать жестче. Но этот ублюдок наотрез отказывается говорить обо всем, что касается планов Ордена или передвижения армии. Как ты и предполагала, их к этому готовили. — Она на мгновение умолкает. — Мы можем прибегнуть к льду изгнанника… а можем попробовать кое-что другое. То, что наверняка позволит получить ответы еще до того, как королевская армия выйдет на наш след.

Я закрываю глаза. В ту самую минуту, когда напомнила им о своих силах, я уже знала, к чему все это приведет. Кажется, сам воздух в шатре становится тяжелее, наваливаясь на меня со всех сторон. Они ждут, что я соглашусь и снова превращу свой дар в оружие ради чужой цели, совсем как когда-то делал Орден. Именно для этого меня всегда использовали. Меня всегда звали лишь тогда, когда был нужен мой дар.

— Если я сделаю это, — говорю я, изо всех сил стараясь сохранить ровный голос, — вы должны понимать, о чем меня просите.

— Мы просим лишь ответов, — непреклонно отвечает Гвенидд.

— Нет, — произношу я, открывая глаза и встречая ее взгляд. — Вы просите меня убить его.

Гетин растерянно вскидывает руки.

— Подождите, я думал, Талиесин просто воспользуется своим льдом.

— Этот способ надежнее, — коротко отвечает Гвенидд.

— И он не заслуживает твоего милосердия, — негромко добавляет Риан, выходя из-за ее спины.

— Да, не заслуживает, — говорю я, сжимая кулаки. — Но я не какая-нибудь королева смерти. Не знаю, смогу ли сделать это и при этом не потерять саму себя.

— Тогда не надо, — твердо говорит Талиесин.

Я резко поворачиваюсь к нему, но он уже направляется в соседний шатер. Он даже не смотрит в мою сторону. Все его внимание приковано к пленнику, а взгляд становится темным и пустым. Сквозь ткань шатра стремительно расползается пронизывающий холод, и в то же мгновение я понимаю, что он собирается сделать.

— Нет, — вырывается у меня. — Я вовсе не это имела в ви…

Но его рука уже поднимается.

Пленник резко вскидывает голову. На его губах появляется усмешка, до боли знакомая мне, и в тот же миг перед глазами все начинает расплываться. На миг я вижу перед собой эльфа с растрепанными черными волосами. В следующее мгновение его волосы уже гладко уложены и блестят, словно у придворного, сидящего на пышном пиру в позолоченном дворце, а не привязанного к стулу в самом сердце вражеского лагеря.

Я моргаю, и видение рассеивается. Между бровей пульсирует тупая боль.

— Делай что хочешь, изгнанник, тебе это не поможет, — рычит он, глядя снизу вверх на Талиесина. — Теперь они знают, как убить тебя. И ее тоже.

Этот голос…

Талиесин резко выворачивает кисть. Лед стремительно расползается по груди пленника, с оглушительным хрустом впиваясь ему под кожу и расходясь во все стороны. Солдат судорожно выдыхает и в тот же миг безвольно оседает на стуле, словно кукла, у которой разом оборвали все нити.

Его стеклянный, невидящий взгляд по-прежнему прикован ко мне, словно в безмолвном обвинении.

Сердце бешено колотится, и каждый его удар отзывается во мне паникой.

Этот ублюдок мертв.