Талиесин зажигает факел, и внезапно вспыхнувшее пламя рокочет, словно далекий раскат грома. Тени беспокойно мечутся между деревьями, а воцарившаяся вслед за этим тяжелая тишина становится почти осязаемой, и вместе с ней где-то под ребрами медленно нарастает тревога. Еще совсем недавно лес жил привычными звуками: трещали ветки, шелестела листва, и по этим шорохам можно было понять, как лесные твари поспешно скрываются от незваных гостей, от нас. Теперь лес молчит. Животные давно разбежались.

Брин притихла на плече Талиесина, теснее прижавшись к нему и уткнувшись мордочкой ему в шею. Он уверенно идет вперед, пока отблески огня скользят по его лицу, а прищуренный взгляд внимательно выискивает тропу в темноте, словно стоит ему посмотреть на мертвецов достаточно сурово, и они оставят нас в покое. Я пристраиваюсь рядом, чувствуя, как рюкзак размеренно ударяется о спину с каждым шагом.

— Ты ведь уже сталкивался с ними раньше, верно? Расскажи, к чему мне готовиться. Во что именно мы сейчас ввязались?

— Они кричат до тех пор, пока ты не лишишься рассудка, — негромко отвечает он.

— Но причинить нам вред они ведь не способны?

— Физически нет. — Его взгляд становится тяжелее. — Но с тех пор, как они окружали меня в последний раз, прошло уже много месяцев, а во сне я до сих пор слышу их голоса.

— К счастью для меня, сны мне не снятся.

— Что? — Он хмурится. — Конечно, снятся.

— Может быть. Просто я никогда их не помню. Как и многое другое.

— Хм. С этим нужно что-то делать.

Он мельком смотрит на меня, и в отблесках факела особенно отчетливо проступают резкие черты его лица и та древняя сила, что таится в глубине его глаз. За все время, что я его знаю, она лишь считаные разы проявлялась так явно.

— Ничего тут не поделаешь, — тихо отвечаю я. — Такие вещи невозможно контролировать.

Он уже собирается что-то сказать, но в этот миг между деревьями проносится шепот, похожий на далекий крик, и от этого звука по коже на затылке пробегают мурашки. Я невольно замедляю шаг. Талиесин рядом со мной делает то же самое. Несколько мгновений спустя из глубины леса раздается новый вопль. Высокий, режущий слух звук пронзает тишину и резкой болью прошивает голову.

Я с силой втягиваю воздух сквозь стиснутые зубы, едва удерживаясь от желания согнуться пополам, но заставляю себя выпрямиться. Ночь вновь разрывает очередной крик.

Этот голос мне знаком. Я слышу его всякий раз, когда поднимаю мертвецов. Его эхо еще долго звучит у меня в голове, пока я не теряю сознание. И каким бы страшным, каким бы безысходно скорбным он ни был, каждый раз, когда этот крик вновь прокатывается по лесу, внутри меня словно что-то успокаивается, будто его голос обращен не ко мне. И все же я почему-то знаю, что предупреждение предназначено не мне. Мне не нужно бояться. По крайней мере, не этого.

— Что это? — спрашивает Талиесин.

— Идем дальше, — отвечаю я.

Он хмурится, но не возражает и, когда я протягиваю руку, молча передает мне факел. Теперь я беру его и иду первой, уводя нас все глубже в лес, навстречу этому голосу. Через каждые несколько шагов он звучит снова, но не становится ближе. Напротив, постепенно стихает, словно удаляясь от нас. Проходит час, и к первому голосу присоединяются другие. Постепенно крики сменяются тихими всхлипами, полными боли и скорби.

Вскоре мы выходим к участку тропы, которого я совсем не помню, хотя по дороге сюда мы должны были проходить именно здесь. В нескольких футах от тропы кто-то сложил кольцо из палок. Меня неудержимо влечет к этому кругу. Я без колебаний схожу с дороги, переступаю через его границу и, запрокинув голову, смотрю в беззвездное небо.

— Что ты делаешь? — спрашивает Талиесин, и впервые с тех пор, как мы встретились, в его голосе отчетливо звучит страх.

Стенания нарастают, растекаясь по лесу странной, почти мелодичной песней. Я закрываю глаза и позволяю этим голосам пройти сквозь меня, позволяю им заполнить ту пустоту, что прячется в самой глубине моего сознания.

И тогда меня захлестывает воспоминание.

Передо мной возникает знакомое лицо. Серебристые волосы падают на лоб. Тогда они были короче и лишь касались кончиков его заостренных ушей. Сначала мне кажется, что он моложе. Нет, наоборот, старше. Нет… просто другой. На голове покоится тонкий серебряный венец, а от туники с высоким воротом исходит аромат…

— Цветов рябины, — выдыхаю я.

Он улыбается.

— Анга…

— Суинврайг?

Где-то совсем рядом раздается встревоженный голос.

Чья-то рука крепко смыкается на моем предплечье и буквально выдергивает меня из круга, выложенного из ветвей. Воспоминание тут же рассеивается, словно утренний туман. Передо мной склоняется лицо Талиесина. Волосы теперь лежат на плечах. Венца больше нет. Другой. Нет… все тот же. Только теперь от него пахнет кожей и кровью, а не цветами рябины.

Но стоит мне подумать об этом, как мысль тут же исчезает. Я цепляюсь за нее, но она ускользает, словно вода сквозь пальцы. И сама не понимая почему, начинаю плакать. Горе, захлестнувшее меня, оказывается слишком огромным, чтобы можно было удержать его внутри.

Лишь тогда я замечаю, что лес снова затих. Все крики исчезли без следа.

Талиесин бережно берет мое лицо в ладони. Тревога так явственно читается в его глазах, что кажется, будто за эти несколько мгновений он постарел.

— Пожалуйста, скажи, что происходит. Ты ранена? Я могу хоть чем-то помочь? Скажи, что мне сделать, чтобы тебе стало легче.

— Я не понимаю, что происходит, — шепчу я. — Но мне больно.

Он мрачно кивает.

— Это гребаные мертвецы. Нам нужно уходить отсюда.

Я киваю и позволяю ему увести меня, хотя понимаю, что он ошибается. Возможно, именно мертвецы привели меня к этому кругу, выложенному из ветвей, чем бы он ни был, но не они стали причиной этой боли. Я что-то вспомнила. Что-то настолько важное, что оно вспыхнуло лишь на одно мгновение и тут же исчезло, оставив после себя незаживающую рану.

Это связано с Талиесином. Я не сомневаюсь в этом ни мгновения. Что-то очень важное, от одной мысли о котором грудь сжимается от боли утраты.

Но в одном он все-таки оказался прав. Я действительно приходила к нему во снах. Как именно, я не знаю. Когда это происходило, понять еще труднее. Но в одном я уверена абсолютно: Орден сделал все, чтобы я никогда об этом не вспомнила.

Следующие несколько часов проходят без происшествий, и еще никогда прежде тишина не приносила мне такого облегчения. Талиесин всю дорогу придерживает меня за поясницу, словно боится, что стоит ему отпустить меня хотя бы на миг, и я окончательно рассыплюсь на части. В конце концов мы останавливаемся у ручья, чтобы немного передохнуть и смыть с себя пыль и усталость этого долгого дня.

С наступлением ночи воздух заметно холодает, но ледяная вода оказывается почти желанной. Стоит плеснуть ее себе в лицо, и на короткое мгновение мне кажется, будто вместе с прохладой она способна смыть все пережитое за этот день.

Талиесин протягивает мне остатки солонины.

Я мягко отвожу его руку.

— Я не голодна.

— Тебе нужно поесть, — спокойно говорит он. — Нам еще идти час, а то и два.

— Кусок в горло не лезет. Не сейчас.

Я обхватываю себя руками, словно пытаясь удержать внутри то, что никак не удается собрать воедино.

— Хочешь поговорить о том, что произошло там? — спрашивает он с нарочитым безразличием, будто ответ его совершенно не волнует. Но напряженно сжатая челюсть выдает его с головой. Ему далеко не все равно. Вот только я никак не могу понять, почему.

— Нет. — Я устало вздыхаю и опускаю руки. — Не хочу говорить об этом, потому что сама ничего не понимаю. Почти ничего не помню. Что-то вдруг всплыло в памяти и почти сразу исчезло. Кажется, это было воспоминание. Или сон.

Его брови сходятся на переносице.

— Значит, ты что-то вспомнила, а теперь снова этого не помнишь?

— Все исчезло, едва ты вытащил меня из круга, выложенного из ветвей.

Он хмурится и оглядывается через плечо, словно всерьез подумывает повернуть обратно.

— Нужно было сказать сразу. Мы могли бы остаться и попробовать еще раз.

— Тогда я была слишком потрясена, — тихо отвечаю я. — Да и сейчас еще не пришла в себя.

— Мы можем вернуться.

От одной мысли о возвращении тело наливается свинцовой усталостью.

— Прошло уже несколько часов.

— Это твои воспоминания, Суинврайг, — серьезно говорит он. — Куда пойдешь ты, туда пойду и я.

Я медленно выдыхаю. Он прав. Если бы он предложил вернуться сразу после случившегося, я бы, наверное, согласилась. Но теперь, чем дальше мы уходим от того места, тем меньше уверена в том, что именно тогда пережила. Возможно, это и правда было воспоминание. А может, сон. Или просто морок, навеянный мертвецами. После долгого перехода, схватки с отступниками и всего, что нам довелось сегодня увидеть и пережить, мне хочется лишь одного: оказаться там, где сухо, тепло и безопасно. Завтра наступит новый день, и у нас еще будет время снова столкнуться с ужасами этого мира. Но сегодня с меня довольно.

— Мы всегда сможем вернуться позже, — наконец говорю я.

Он лишь сильнее хмурится.

— Почему мне кажется, будто ты от чего-то убегаешь?

— Потому что я устала, Талиесин! — Я вскидываю руки, уже не пытаясь сдержать раздражение. — Может, ты и прав. Может, нам и правда стоит вернуться. Но что бы это ни было, после него у меня не осталось сил. Мне нужно хотя бы немного времени. А еще лучше — несколько часов сна. Передышка, прежде чем на меня снова обрушится что-нибудь подобное. У меня тоже есть предел.

Он несколько раз растерянно моргает, а потом молча снова протягивает мне солонину.

— Тебе нужно поесть.

У меня вырывается короткий смешок, а глаза начинают щипать от бессильных слез.

— Ты сейчас серьезно? Я только что все это тебе сказала, а ты снова предлагаешь мне поесть?

— Поверь, — отвечает он и осторожно вкладывает мясо в мои дрожащие ладони. — Это ничего не исправит, но тебе станет легче.

После этих слов он разворачивается и уходит к тропе, явно решив подождать, пока я приведу себя в порядок у ручья. Я молча смотрю ему вслед и вдруг ловлю себя на странной мысли: почему мне кажется, будто его волосы стали длиннее, чем были сегодня утром? Нет… какая нелепость. И все же где-то на самом краю сознания продолжает что-то тревожно шевелиться. Я чувствую, что там скрывается что-то важное, но стоит попытаться удержать эту мысль, как она снова ускользает.

Брин подбегает ко мне, и мысли тут же обрываются. Сделав круг у моих ног, она несколько раз нетерпеливо дергает хвостом, не сводя глаз с солонины. Невольно улыбнувшись, я делю солонину пополам, одну половину отдаю ей, а вторую без особого желания съедаю сама. Куница тут же принимается подпрыгивать от радости, в два быстрых укуса расправляется с угощением и при этом без умолку стрекочет.

Стоит немного поесть, как голова постепенно проясняется, и только теперь я понимаю, насколько проголодалась. Живот урчит так громко, что, кажется, это слышит весь лес. Я поспешно достаю из рюкзака хлеб и доедаю остатки, стряхивая крошки на покрытую хвоей землю.

Но едва я успеваю проглотить последний кусок, как сквозь деревья до меня доносятся приглушенные голоса. Голоса? Я мгновенно замираю и одним движением показываю Брин, чтобы та молчала.

Здесь никого не должно быть. Неужели отступники все-таки выследили нас?

Нет. После всего случившегося отступникам было бы не до нас, если они вообще сумели выбраться из гробницы. И все же желудок болезненно сжимается, а к горлу подкатывает тошнота.

Закинув рюкзак за плечо, я пригибаюсь и бесшумно пробираюсь между деревьями, пока Брин тенью скользит следом. На тропе меня уже ждет Талиесин. Он насторожен, внимательно всматривается в чащу, а рука привычно лежит на рукояти меча. Одного взгляда на него хватает, чтобы напряжение немного отпустило.

— Видишь кого-нибудь? — тихо спрашивает он.

Я молча качаю головой.

— Нет. Только слышала голоса. Их как минимум трое. Может быть, больше.

Он принюхивается.

— Дым.

Спустя мгновение я тоже различаю этот запах. Между деревьями плывет дым от горящих дров, а вместе с ним доносится густой запах жарящегося мяса, сочного, с потрескивающим на огне жиром. Теперь отчетливо слышны треск костра и приглушенный гул голосов. Где-то совсем рядом разбит лагерь.

Само по себе это еще ничего не значит. Это могут быть обычные путники или торговцы, направляющиеся из одного порта в другой. И все же совпадение кажется слишком странным, чтобы оказаться случайностью.

— Решать тебе, — негромко говорит Талиесин. — Что ты хочешь сделать?

Он действительно дает мне право выбора. Впервые. Да, пожалуй, вообще впервые в моей жизни кто-то позволяет мне принять решение самой.

— Есть шанс, что это Орден, — говорю я. — И что Араун у них.

Он вопросительно выгибает бровь.

— И поэтому ты собираешься украсть мертвого бога у Ордена?

— Я вовсе не уверена, что он мертв.

Талиесин тихо хмыкает и качает головой.

— Хорошо. Но позволь мне идти первым. Если они нас заметят, моя магия — самый быстрый способ разобраться с ними.

Он говорит об этом так буднично, словно речь идет не об убийстве троих человек посреди леса, а о выборе дороги на развилке. Я невольно жду, что внутри поднимется привычная тревога или к горлу подступит тошнота, но не чувствую ничего подобного. Вместо этого внутри шевелится странное, почти опасное предвкушение, а недавняя усталость бесследно отступает.

Наверное, меня должно пугать то, с какой готовностью я готова выступить против Ордена. Но к черту. Они использовали меня. Обманывали. Они сделали саму мою сущность инструментом, с помощью которого могли мной управлять.

Если они превратили любовь в клинок, обращенный против меня, значит, теперь я сама научусь держать его в руках.

Я больше не марионетка Ордена.