— Осторожно!

Талиесин срывается с места раньше, чем я успеваю понять, что происходит. Он стремительно пригибается, уходит из-под удара и в следующее мгновение разворачивается, по самую рукоять вонзая клинок в живот нападавшего. Воздух прорезает густой всплеск черной крови. Несколько капель оседают на моем плаще, а тяжелый смрад серы и гнили мгновенно забивает легкие, заставляя меня судорожно хватать ртом воздух.

Одним стремительным движением он сражает первого отступника, следом — второго, хватает меня за плечо и увлекает за собой к противоположной стороне гробницы. Но не успеваем мы сделать и нескольких шагов, как в проход один за другим устремляются новые отступники. Они врываются с поднятыми мечами, а их хриплый рев, полный слепой жажды крови, гулким эхом разносится под железными сводами. Мы вынужденно останавливаемся, и пальцы Талиесина так крепко сжимают мое плечо, словно он боится выпустить меня из рук.

Сердце глухо колотится в груди. Талиесин сражается с такой яростью и мастерством, что в его силе невозможно усомниться, но отступников становится все больше. Они продолжают прибывать, постепенно заполняя гробницу, и я слишком ясно понимаю: одному ему против такой орды не выстоять. Мой кинжал по-прежнему торчит в черепе убитого отступника, а моя магия здесь бессильна. Но даже если бы она действовала, я все равно не смогла бы остановить столько врагов одним прикосновением.

Впервые меня пронзает мысль, что живыми мы отсюда можем не выйти.

Талиесин медленно пятится, увлекая меня за собой, пока мы не оказываемся возле того самого пустого углубления, которое нашли совсем недавно. Я уже готовлюсь увидеть, как отступники бросятся следом, загонят нас в ловушку и прижмут к стене, не оставив ни единого шанса на спасение.

Однако все складывается иначе.

Вместо того чтобы преследовать нас, они с каким-то исступленным остервенением набрасываются на саркофаг. Мечи с глухим грохотом обрушиваются на древний камень, отступники мечутся вокруг него, выкрикивают что-то бессвязное, будто пришли сражаться вовсе не с нами, а с тем, что скрывает эта древняя усыпальница.

Талиесин быстро заслоняет меня собой, затем склоняется так близко, что его губы почти касаются моего уха. Горячее дыхание скользит по коже, и я невольно вздрагиваю.

— Держись за мою рубашку. Не отпускай, — едва слышно произносит он. — Я выведу нас отсюда.

Я молча киваю, чувствуя, как к глазам подступают слезы. Никогда еще я не ощущала себя такой беспомощной, той самой беспомощной девицей, которой поклялась никогда не стать. Без магии я не знаю, как защитить себя, и только теперь понимаю, насколько привыкла чувствовать ее рядом, даже когда упорно запрещала себе к ней обращаться. Я называла ее проклятием, тем, что превращает меня в чудовище в глазах других, но, возможно, все это время ошибалась. Возможно, именно в ней заключалась моя сила. Она и была бы моей силой, если бы каждый раз не требовала одну и ту же страшную цену, отнимая у меня часть воспоминаний.

Крепко вцепившись в рубашку Талиесина, я следую за ним к выходу. Все внимание отступников приковано к саркофагу. Они снова и снова обрушивают на него мечи, крошат древний камень, и вниз непрерывным дождем летят осколки и пыль. Осторожно обходя это безумное неистовство, я наконец получаю возможность как следует рассмотреть их лица.

С их глазами происходит что-то необъяснимое. Прежде меня тревожила лишь темная пелена, затянувшая взгляд, но теперь я понимаю, что дело вовсе не в ней. Стоит встретиться с ними глазами, как по телу разливается липкий холод, будто передо мной не человек, а нечто чуждое, чему вовсе не место в этом мире. Они почти не замечают нас. Будто какая-то чужая сила полностью подчинила их себе, лишив собственной воли и превратив в слепые орудия ярости.

Они пришли сюда не за нами. Во всяком случае, не сегодня. Их привело сюда то, что когда-то покоилось в этой гробнице. Мертвый бог… если только он и вправду мертв.

Наконец мы добираемся до прохода. Свет снаружи ложится на каменный пол. До выхода остается всего несколько шагов. Я уже начинаю разжимать пальцы, отпуская рубашку Талиесина, как прямо перед нами возникает отступник. Протиснувшись сквозь узкую щель в стене, он без малейшего промедления бросается прямо на нас.

Талиесин глухо рычит, резко смещается в сторону и заслоняет меня собой, почти вжимая в холодную каменную стену. Отступник стремительно несется на нас, из его разинутого рта летят слюна и пена. Талиесин одним коротким движением взмахивает мечом. Я уже жду, что противник вскинет оружие, попытается отразить удар или хотя бы инстинктивно отшатнется, но он будто вовсе не замечает нависшей над ним смерти. Клинок без всякого сопротивления рассекает шею, и голова с глухим стуком катится по каменному полу.

Позади нас по гробнице прокатывается оглушительный рев, полный ярости, и внутри у меня все обрывается. Мы снова привлекли их внимание. Не теряя ни мгновения, Талиесин бросается в туннель, а я судорожно хватаюсь за его тунику, изо всех сил стараясь не отстать. Сердце колотится так отчаянно, что заглушает все остальные звуки. Мы почти бежим по гладкому камню, сапоги то и дело скользят, пока наконец не вырываемся наружу. Талиесин первым выталкивает меня из прохода, а затем сам одним движением оказывается рядом.

После густого полумрака гробницы даже тусклый вечерний свет кажется почти ослепительным. Я несколько раз моргаю, пытаясь привыкнуть к нему, и лишь потом понимаю, почему мне показалось, будто деревья вокруг пришли в движение. Вся поляна заполонена отступниками. Их здесь, должно быть, не меньше сотни, и все медленно стягиваются к гробнице. Их остекленевшие глаза неотрывно смотрят вперед, а движения остаются вялыми и неестественными, словно ими движет чужая сила.

У меня перехватывает дыхание.

— Они пришли не за нами, — тихо говорит Талиесин.

Похоже, он прав. Но это не значит, что они позволят нам уйти. Стоит лишь оказаться у них на пути, и они без колебаний доведут до конца то, что начали тогда, на утесах.

Я поспешно оглядываюсь, пытаясь найти хоть какой-нибудь выход. Возвращаться в гробницу бессмысленно, но и тропа, ведущая в лес, ничем не лучше. Десятки отступников уже перегородили ее, а между деревьями, словно бесплотные тени, продолжают возникать все новые фигуры. Большинство не сводит глаз с гробницы, однако некоторые уже смотрят прямо на нас, и я замечаю, как их пальцы медленно смыкаются на рукоятях мечей.

— Нам нужно скрыться из виду, — шепчу я. Голос едва слушается меня.

Он коротко кивает.

— Обойдем гробницу сзади. Переждем там, а когда путь освободится, выйдем на тропу.

Эта затея мне совсем не нравится, но ничего лучше я придумать не могу. Если попытаться пробраться через лес в обход тропы, мы можем как окончательно заблудиться, так и наткнуться на еще одну группу отступников. И на этот раз рядом уже не окажется саркофага, который отвлечет их внимание.

Впрочем, возможность хотя бы ненадолго остановиться кажется настоящим спасением. Лицо все еще болезненно саднит, а засохшая кровь стянула кожу плотной коркой. Наверное, после того как Талиесин стер кровь с моих губ, рана снова открылась, и крови вытекло еще больше.

Стоит мне вспомнить его прикосновение, как по груди медленно разливается тепло.

Талиесин Винн совсем не такой, каким я представляла его все это время. Хотя и это не совсем правда. Во многом он именно такой. В нем по-прежнему чувствуется жесткость, а каждое движение выдает человека, для которого убивать так же привычно, как дышать. Он действительно способен на те разрушения, которыми Орден столько лет пугал весь мир. Но за этим скрывается гораздо больше. Он умеет защищать. Умеет заботиться. И, возможно, в нем действительно есть доброта. Если бы мне когда-нибудь довелось его нарисовать, я ни за что не ограничилась бы только черной и белой краской. Для Талиесина понадобилось бы бесчисленное множество оттенков серого.

Мы огибаем гробницу по краю, и вскоре отступники остаются позади. Густые деревья почти вплотную окружают нас. Некоторые так тесно прижались к черным ониксовым стенам, что кажется, будто выросли прямо из камня, словно их, как и отступников, тоже манит магия, заключенная в ее недрах. И все же трава под ногами остается такой же ломкой и почерневшей, как с другой стороны гробницы. Кажется, жизнь и смерть до сих пор ведут здесь бесконечную борьбу, не желая уступать друг другу ни клочка земли. Я не знаю, что все это должно означать, и, пожалуй, не уверена, что вообще хочу узнать ответ.

Под сенью деревьев, в нескольких шагах от гробницы, мое внимание привлекает поваленное бревно. Я молча киваю Талиесину, указывая в ту сторону. Под ногами негромко хрустит сухая листва, пока мы пробираемся к нему, и я осторожно опускаюсь на трухлявый ствол. Талиесин сбрасывает с плеч рюкзак, но вместо того, чтобы сразу открыть его, неожиданно берет мое лицо в ладони и, наклонившись ближе, внимательно всматривается в него. Его большой палец вновь касается моей губы, и по телу против воли пробегает легкая дрожь.

— Здесь еще немного крови, но, похоже, рана уже затягивается. Он медленно отстраняется, хотя не сразу убирает руки, а его взгляд невольно опускается к моим губам. — И рана, которую ты получила в башне, тоже исчезла без следа.

Я машинально касаюсь шеи и ощущаю под пальцами лишь гладкую кожу.

— Исчезла?

— Ты такая же, как и я, — едва слышно произносит он.

Жар мгновенно разливается по всему телу. Мы не сводим глаз друг с друга, и, несмотря на вихрь мыслей в голове, я не нахожу ни единого слова. Мы действительно похожи куда больше, чем мне хотелось бы признавать, но стоит мне признать это самой себе, как Талиесин опускает руки.

Только тогда я замечаю, что все это время почти не дышала, и легкие судорожно наполняются воздухом.

— Мне следовало догадаться об этом раньше, — говорит он, наклоняясь к рюкзаку. — Мы оба обладаем врожденной силой, которую Орден не способен ни подчинить, ни отнять. Поэтому неудивительно, что раны у тебя затягиваются так же, как у меня. Он ненадолго умолкает, внимательно вглядываясь в мое лицо. — Похоже, это стало для тебя неожиданностью. Неужели ты правда этого не знала?

Я медленно качаю головой.

— Пока мы были напарниками, Осиан никому не позволял подобраться ко мне настолько близко, чтобы меня могли ранить. А если я и знала об этом раньше, то больше ничего не помню.

— И ты совсем ничего не почувствовала? — спрашивает он, роясь в рюкзаке. — Ты говорила, что магия всякий раз забирает у тебя часть воспоминаний. И сейчас, когда раны начали затягиваться, произошло то же самое?

Я хмурюсь, прижимая ладонь к груди.

— Честно говоря… не знаю. Обычно мне кажется, будто внутри что-то обрывается, когда исчезает очередное воспоминание, но сейчас ничего такого не было. Наверное, исцеление началось всего несколько мгновений назад, уже после того, как мы выбрались из гробницы.

— Да. Пока железо сковывало тебя, оно подавляло эту силу так же, как и любую другую магию.

Он наконец достает из рюкзака кусок ткани и снова наклоняется ко мне, осторожно стирая с моего лица последние следы крови. Теперь его ладонь больше не касается моей кожи напрямую, но и этого оказывается достаточно, чтобы все мое тело откликнулось напряжением. Я слишком остро ощущаю, как он оказывается совсем рядом, слегка склоняет голову, и его дыхание касается моего лица. Его взгляд так надолго задерживается на моих губах, что они сами собой чуть приоткрываются. На одно короткое мгновение в его взгляде мелькает что-то новое, и я не понимаю, что именно.

Затем он сглатывает и наконец отстраняется.

— Вот и всё. Теперь ты безупречна.

По телу вновь пробегает дрожь. Я поспешно отвожу взгляд, лишь бы не смотреть на него, и торопливо перевожу разговор на первое, что приходит в голову, лишь бы это не касалось крови, его прикосновений, моих губ или этого неожиданного слова.

— Ты говорил, что наша магия похожа. Но когда ты пользуешься своим льдом, ты ведь не теряешь воспоминания?

Его лицо едва заметно мрачнеет, и на мгновение мне кажется, что я невольно затронула старую рану.

Но спустя секунду он все же отвечает:

— Магия истощает меня, но не отнимает у меня память, как у тебя. По крайней мере, теперь. Мое детство исчезло из памяти. Годы после него тоже. Не знаю, почему это прекратилось и что изменилось, но теперь магия больше ничего у меня не отнимает. Даже то, что я предпочел бы забыть, память упрямо хранит.

Я долго всматриваюсь в его лицо.

— Я тоже не помню своего детства. Знаю лишь, что мой отец был пропойцей и я была ему не нужна. Потом меня забрала Серен.

Его взгляд становится внимательнее.

— Забрала?

— Спасла меня, — невольно исправляю собственные слова.

Он едва заметно усмехается.

— И ты до сих пор считаешь, что это было спасением?

Я тяжело вздыхаю и на несколько мгновений закрываю глаза.

— Нет. Наверное, уже нет.

Некоторое время мы просто сидим молча. Вокруг поскрипывают старые деревья, в подлеске шуршат мелкие зверьки, а где-то высоко в кронах едва слышно шелестит листва. Я достаю из рюкзака хлеб, который, несмотря на прошедшие часы, все еще хранит остатки тепла. Время от времени Талиесин выходит к тропе проверить, свободен ли путь, а затем возвращается обратно, и с каждым разом его лицо становится все более напряженным и замкнутым.

— Осталось всего несколько, — говорит он, когда возвращается после третьей вылазки.

К счастью, ждать приходится недолго. Последний свет окончательно померк, и над лесом раскинулось темное антрацитовое небо, такое же гладкое и бесшовное, как стены ониксовой гробницы. Я закидываю рюкзак на плечо и следую за Талиесином к поляне перед входом. Вокруг кольца из черепов бесцельно бродят лишь несколько отступников, не замечая нашего присутствия. Из узкой щели в стене доносится грохот камня и звериный рев. Проход уже почти сомкнулся. Кто-то вогнал в расщелину меч, пытаясь удержать створки, но вся гробница продолжает едва заметно дрожать, словно вот-вот захлопнется окончательно, навеки запечатав внутри всех, кто не успел выбраться.

Я невольно замедляю шаг. Кем бы ни были эти люди и что бы они ни совершили, такая смерть кажется слишком жестокой. Голод и жажда будут день за днем вытягивать из них силы, пока однажды они уже не смогут подняться на ноги.

И впервые мое прикосновение могло бы стать милосердием, а не проклятием.

— Мы не можем им помочь, — тихо говорит Талиесин, словно вновь прочитав мои мысли.

Я молча киваю и продолжаю идти вслед за ним по тропе, ведущей к далекому командному пункту повстанцев, оставляя позади существ, которые разорвали бы нас в ту же секунду, стоило нам переступить порог гробницы. Он прав. Мы действительно ничего не можем сделать. И все же оставить их здесь кажется неправильным, будто я отворачиваюсь от чего-то, чего не имею права предать.

В этот момент из-за деревьев к нам выскакивает Брин. Она приветствует Талиесина привычным ударом лапки по его сапогу, ловко взбирается ему на плечо и тут же принимается быстро стрекотать. Только теперь я начинаю понимать, что он без труда разбирает этот странный язык.

Пока он слушает, выражение его лица становится все мрачнее.

Внутри медленно разрастается тревога.

— Что случилось?

— Сегодня не Ночь Без Смерти, — тихо отвечает он. — Души умерших совсем рядом.