— Ну и дерьмо, — бормочет Талиесин.

Новая волна страха пронзает мое и без того измученное сердце. Я сжимаю кулаки и нервно переступаю с ноги на ногу, готовая сорваться с места, стоит лишь всколыхнуться хотя бы одной пылинке. Время словно останавливается. Проходит одно мучительно долгое мгновение, затем другое, третье, и никто из нас не решается даже шелохнуться, пока наконец Талиесин не подходит к разрушенному саркофагу, не наклоняется над проломом и не заглядывает внутрь. Несколько долгих секунд проходят в полной тишине.

— Здесь ничего нет. Можно подойти ближе. — Затем он вытягивает руку между мной и постаментом, словно невзначай преграждая мне путь и не позволяя приблизиться слишком близко. — Только не трогай его.

— Похоже, магия, которая его защищала, исчезла.

И все же я двигаюсь вперед медленно и осторожно. Как бы мало я ни верила в судьбу, искушать ее мне совершенно не хочется.

Внутри саркофаг выстлан красным бархатом, а в широком изголовье лежит небольшая квадратная подушечка. На дне скопились кучки каменной крошки, а нижняя часть крышки, проломившись, обрушилась внутрь и так и застыла под углом. Меня неожиданно охватывает желание прикоснуться к нему. Пальцы едва заметно подрагивают, словно сами тянутся к шероховатой поверхности, желая ощутить камень, который когда-то удерживал в себе бога.

— Похоже, кто-то пробивался внутрь силой, — мрачно замечает Талиесин. — И, пожалуй, это все-таки лучше, чем другой возможный вариант.

Я не разделяю его уверенности.

Увиденное лишь подтверждает мои худшие опасения. Орден извлек тело Арауна, готовясь к моему возвращению, когда я убью, а затем воскрешу человека, стоящего сейчас рядом со мной. Желудок болезненно сжимается. Он знает, что я пришла сюда убить его, но, скорее всего, не понимает зачем, даже если ему известна вся правда о моих способностях.

— Что такое? — спрашивает он.

Только бы он не видел меня насквозь.

И все же, возможно, ему пора узнать правду. Наверное, лучше открыть все карты сейчас, чтобы он наконец понял, как далеко зашел Орден.

Но прежде чем я успеваю заговорить, его взгляд останавливается на чем-то у меня за спиной.

— Здесь было что-то еще.

Он проходит мимо меня и направляется к большому углублению, высеченному в стене. Пол здесь хранил свежие следы. Пыль испещряли отпечатки ног, а через нее тянулся глубокий извилистый след, уходящий к выходу, словно отсюда волокли что-то очень тяжелое.

— Арфа, — говорю я. — Наверное, раньше она стояла здесь.

Он опускается на одно колено, проводит пальцем по грязи, подносит его к носу и глубоко втягивает воздух.

— Нет. Будь это арфа, повстанцы забрали бы ее еще тогда, когда нашли это место. Здесь было что-то другое. — Он поднимает на меня взгляд. — Что-то, от чего до сих пор веет магией.

По позвоночнику пробегает холодная дрожь.

— Значит, они забрали не только бога, но и все, что хранилось здесь вместе с ним.

Он молча кивает.

— Ты можешь определить, сколько членов Ордена здесь побывало?

Я прижимаю пальцы к талисману, вживленному в шею. Обычно сила пульсирует под кожей даже тогда, когда я ее не призываю. Она напоминает бездонный колодец: временами кажется, будто он мелеет, но никогда не пересыхает. По крайней мере, так было до этого момента. Я качаю головой и сильнее вдавливаю пальцы в кожу.

— Там ничего нет.

— Хочешь сказать, здесь никого не было? Но это точно был Орден.

— Нет, я говорю, что магия талисмана исчезла. Или он опустел. — Голос срывается на крик, потому что паника уже впивается в горло ледяными когтями. — Или они отрезали меня от источника.

— Или ее просто что-то заглушает.

Его взгляд медленно скользит по стенам. Снаружи они казались беспросветно черными, но здесь их цвет выцвел до тускло-серого оттенка, пугающе напоминающего металл рукояти моего кинжала.

— Железо, — едва слышно произношу я.

Гробница бога построена из человеческого железа. Или, по крайней мере, облицована им. Мысли лихорадочно сменяют одна другую, и ни одна не сулит ничего хорошего. Кому вообще могло прийти в голову заключить мертвого бога в железо, да еще и скрыть его под защитными чарами? А потом вскрыть гробницу и забрать тело?

Араун уже жив.

Эта мысль приходила мне в голову и раньше, но тогда ее еще можно было отмести как слишком смелую догадку. Теперь отвергнуть эту мысль уже невозможно. Истина словно сама требует, чтобы я наконец признала ее.

И все же один вопрос по-прежнему не дает мне покоя. Если Араун уже жив, зачем Ордену понадобилось, чтобы именно я воскресила его?

Чтобы получить над ним власть. Подчинить себе его самого, а вместе с ним и доступ к его магии.

К горлу подкатывает тошнота. Впервые все происходящее складывается в цельную картину, и каждый ее фрагмент оказывается именно там, где ему и место. Меня отправили за Талиесином Винном вовсе не затем, чтобы проверить, насколько хорошо я умею возвращать людей к жизни или как долго способен прожить тот, кого я воскресила, особенно если этот человек мне небезразличен. Им нужно было увидеть мою некромантию во всей ее полноте. Убить. Воскресить. Подчинить. Они знают мою самую страшную тайну, секрет, который я берегла больше собственной жизни. И если судить по тому, с какой поспешностью для меня подготовили это задание, значит, они знали об этом с самого начала.

Они просто ждали, когда я оступлюсь.

Талиесин поднимается с земли, осторожно касается моего подбородка и мягко заставляет поднять голову. Его взгляд внимательно изучает мое лицо. Между бровей у него залегла тревожная складка, и прошло так много времени с тех пор, как кто-то смотрел на меня с такой тревогой, что я уже не могу сдержать слез. Они сами катятся по щекам.

— Что случилось? — тихо спрашивает он. — Это из-за Ордена? Из-за Осиана? Потому что им придется ответить за все, что они сделали.

Имя Осиана звучит непривычно. Я осторожно высвобождаюсь и отхожу к середине комнаты, но оно продолжает звучать у меня в голове, снова и снова отдаваясь болезненным эхом.

Осиан.

Он был единственным, кому я рассказала об этой стороне своей силы. Я никогда не пользовалась ею подобным образом, поэтому никто другой не мог узнать об этом случайно. Есть лишь одно объяснение тому, откуда Ордену известна моя тайна.

Он рассказал им.

Предательство ранит не слабее клинка. Я хватаюсь за край постамента, опираясь ладонью о расколотый камень, и с силой втягиваю воздух сквозь стиснутые зубы. Мне отчаянно хочется верить, что Осиан никогда не смог бы так поступить со мной, что он унес бы мои тайны в могилу, как когда-то поклялся.

И, возможно, когда-то он действительно поступил бы именно так. Тогда, еще в академии, задолго до того, как мы стали напарниками и перед каждым заданием я начала вливать в его тело усиливающую магию Ордена. Он не доверял мне. Был убежден, что моя чудовищная магия смерти проникнет в магию Ордена, осквернит ее и подчинит моей воле.

Я медленно опускаюсь на холодный камень. Все, чему и кому я когда-либо доверяла, оказалось ложью. Меня использовали. Меня презирали.

— Значит, все дело в Осиане, — негромко произносит Талиесин с другого конца комнаты. — Клянусь чертями, я убью этого ублюдка.

Я вскидываю голову и встречаюсь с ним взглядом.

— Только посмей тронуть его.

На его губах появляется горькая усмешка.

— Этот человек мог бы вырвать у тебя сердце, съесть его на завтрак, а ты все равно продолжала бы его защищать. — Он медленно подходит ближе, не сводя с меня взгляда, и ярость в его глазах становится все заметнее. — Скажи мне, Суинврайг, что, черт возьми, он сделал, чтобы заслужить такую преданность?

На несколько долгих мгновений я лишаюсь дара речи, потому что не знаю. Проклятье звезд, я действительно не знаю, почему люблю его так сильно. Но, может быть, любовь вообще не нуждается в причинах. Может быть, однажды она просто становится частью тебя, и с этого момента иначе уже невозможно.

И все же грудь болезненно сжимается. В его словах есть доля правды, но стоит мне подумать об Осиане, как эта правда начинает ускользать.

— Он моя семья. Единственный человек, которому было не все равно и который все эти годы оставался рядом со мной, — тихо говорю я, с трудом подбирая слова. — Единственный, кто не отвернулся от меня и моей магии.

— Единственный, о ком ты помнишь, что он не отвернулся.

Я невольно вздрагиваю.

— Подумай сама. — Он делает еще один осторожный шаг, словно боится спугнуть дикого зверя, готового сорваться с места от любого резкого движения. — Как удобно для Ордена, что за свою магию ты расплачиваешься памятью. Насколько проще Ордену было бы управлять тобой, если бы у тебя осталась всего одна нить, связывающая тебя с ними. Один-единственный человек, чью заботу ты еще помнишь, и по чистому совпадению именно он оказывается Ритфелвиром, которому жизненно необходимо, чтобы ты оставалась рядом.

Теперь слезы уже не удается сдержать. Они одна за другой катятся по раскрасневшимся щекам, горячие, обжигающие. Я торопливо стираю их, но на смену одним тут же приходят другие. Слова Талиесина ранят меня не потому, что он жесток и не потому, что хочет причинить мне боль. Они причиняют боль потому, что он вслух произнес то, в чем я боялась признаться даже самой себе.

Все эти страхи я годами прятала в самых дальних уголках собственного сознания, лишь бы никогда не смотреть им в лицо. Я хоронила их, заглушала, разрывала на части и делала все, что было в моих силах, лишь бы удержать их глубоко внутри себя.

Талиесин окидывает меня взглядом, и его лицо болезненно меняется. Плечи будто тяжелеют, руки бессильно опускаются вдоль тела.

— Пожалуйста, не плачь. Я сказал лишнее. Моя ненависть к Ордену заставила меня…

Тихий шорох отражается от железных стен.

Я резко втягиваю воздух и оборачиваюсь к проходу, ведущему наружу. На несколько мучительно долгих мгновений воцаряется тишина, нарушаемая лишь легким ветерком, который заносит в гробницу сухой лист. Тот медленно скользит по полу, царапая хрупкими краями камень. Я шумно выдыхаю и качаю головой. Все происходящее начинает давить на меня, а нервы натягиваются до предела.

— Мы получили то, за чем пришли, — говорю я, с трудом справляясь с дрожью в голосе. — Пора уходить.

— Встань за мной, — коротко приказывает он.

У меня внутри все холодеет.

— Почему?

Но в следующее мгновение шорох повторяется. Теперь он слишком громкий, чтобы его можно было списать на сухой лист. Я мгновенно выхватываю кинжал из-за пояса и становлюсь за спиной Талиесина, чуть сместившись в сторону, чтобы не сводить глаз с прохода.

Отступники один за другим врываются в гробницу, быстро выстраиваясь сплошной стеной между нами и выходом. «Орден», — успевает выкрикнуть мое сознание, пока я не замечаю темную пелену, затянувшую их глаза.

Дыхание становится прерывистым. В памяти вновь всплывают слова отступника, с которым я столкнулась в башне. Они хотят моей смерти. И Талиесина тоже. А раз проход полностью перекрыт, выбраться отсюда можно только одним способом — пробившись сквозь них.

Похоже, Талиесин приходит к тому же выводу одновременно со мной. Он поднимает руку и едва слышно произносит слово, призывая свою магию. Этого должно быть достаточно. Одного заклинания хватило бы, чтобы обратить отступников в ледяные осколки. Но уже в следующую секунду он глухо выругивается.

По спине пробегает холод.

— Что случилось?

— Проклятое железо, — рычит он.

Отступники бросаются вперед.

Талиесин хватает меня за руку и увлекает за саркофаг. Я прижимаюсь спиной к холодному камню, пытаясь выровнять дыхание. Первый противник появляется справа, и Талиесин без малейшего колебания вонзает меч ему в грудь. Воздух прорезает отвратительный хруст. Из раны густо вытекает черная кровь, распространяя тяжелый запах серы и гнили.

Я невольно отшатываюсь. Никогда прежде мне не доводилось ни видеть, ни чувствовать ничего подобного. У остальных отступников кровь была совсем другой. Но времени задумываться нет. Слева уже возникает новый противник, а почти одновременно еще один выходит на Талиесина справа.

Я не успеваю даже подумать.

Просто действую.

Вскидываю кинжал и срываюсь ему навстречу с тихим шипением, больше похожим на звериный оскал, чем на человеческий звук.

Отступник взмахивает клинком. Я резко отшатываюсь, пытаясь уйти с траектории удара, но все равно не успеваю. Лезвие скользит по нижней части щеки, и лицо мгновенно вспыхивает болью. Горячая кровь касается губ. Я машинально тянусь стереть ее, однако противник уже снова идет в атаку.

Второй удар летит мне в ребра. Я всем телом ухожу в сторону и в отчаянной попытке выиграть хотя бы мгновение резко выбрасываю вперед ногу. Удар приходится точно в цель, заставляя отступника глухо застонать. Он пошатывается, но почти сразу восстанавливает равновесие и снова бросается вперед. Я встречаю его своим клинком, однако не успеваю поймать нужный ритм. Он легко отбивает мой удар, сокращает расстояние между нами, и я с ужасом чувствую, как рука тяжелеет, словно наливаясь свинцом, а сердце колотится так быстро, что становится трудно дышать. Все это совсем не похоже на тренировки, и схватка с каждой секундой все сильнее ускользает из-под моего контроля.

И вдруг за моей спиной раздается яростный рык. Сталь с оглушительным звоном сталкивается со сталью, и взгляд моего противника невольно устремляется мне за плечо.

Этого мгновения оказывается достаточно.

Он не замечает моего выпада. Я бросаюсь вперед, и клинок с хрустом входит прямо в глаз, пробивает череп и почти мгновенно обрывает его жизнь. В лицо снова ударяет тяжелый серный смрад. Я дергаю кинжал на себя, но он намертво застревает в кости.

Пальцы сами разжимаются, выпуская рукоять. Я в оцепенении смотрю, как отступник медленно оседает на каменный пол. Остекленевший взгляд по-прежнему устремлен на меня, а из глазницы торчит мой кинжал. Черная кровь стекает по его лицу, точно слезы.

Но вместо облегчения меня захлестывает новая волна боли. Лицо горит так сильно, что перед глазами начинают плясать черные точки, а пол под ногами будто приходит в движение. Возможно, рана оказалась гораздо глубже, чем я решила сначала.

Стиснув зубы, я сгибаюсь пополам, упираясь ладонями в колени, и пытаюсь восстановить дыхание.

Наверное, мой всхлип оказывается слишком громким, потому что Талиесин бросает на меня быстрый взгляд через плечо, всего лишь желая убедиться, что со мной все в порядке. Но стоит ему увидеть мое лицо, как он замирает. Меч медленно опускается к бедру. У его ног уже лежит несколько тел, однако больше половины отступников все еще держатся на ногах.

Я мысленно кричу, хотя не могу выдавить ни звука. Он должен продолжать бой. Еще мгновение, и кто-нибудь обойдет саркофаг.

«Что ты делаешь? Соберись», — отчаянно думаю я.

Но вместо этого уголок его губ едва заметно дергается.

— Они тебя порезали.

— Да, но сейчас это не главное. Тебе нужно…

Он поднимает руку к моему лицу и большим пальцем осторожно проводит по губе. Его прикосновение кажется одновременно холодным и обжигающим. Я невольно подаюсь навстречу этому движению, медленно выпрямляясь и позволяя ему вернуть меня в более устойчивую стойку. Его палец скользит к уголку моего рта и задерживается там чуть дольше, осторожно стирая кровь. В его глазах бушует ярость, смешанная с чувством, которому я не могу подобрать названия. Кажется, сейчас он готов уничтожить любого, кто окажется у него на пути.

У меня перехватывает дыхание, и уже совсем не из-за боли.

Потом он медленно убирает руку. Его кожу покрывают алые следы моей крови.

— Вот так, — едва слышно говорит он, не отрывая от меня взгляда. — Кажется, я все стер.

За его спиной бесшумно возникает отступник, и меч со свистом несется прямо к его горлу.