— Тебе стоит взять это с собой. — Арианелл останавливается передо мной. Рукава её туники закатаны до локтей, предплечья припорошены мукой. Она протягивает мне свёрток ещё тёплого хлеба и мешочек с солониной, который сразу убирает в мой рюкзак. Я благодарю её улыбкой, и она с такой же лёгкостью улыбается в ответ, словно всё пережитое не смогло ожесточить её так сильно, как остальных.

Пока Арианелл заканчивает собирать мои вещи, в палатку широким шагом входят Мейриг и Бриок, те самые охранники, что дежурили вчера вечером. В руках у них меч Талиесина и мой кинжал. Когда сегодня утром я вышла из своей комнаты, они всё ещё стояли у лестницы, и лишь покрасневшие от усталости глаза выдавали, насколько тяжёлой выдалась для них эта ночь, хотя сами они по-прежнему неподвижно несли караул. Арианелл продолжает укладывать рюкзак, Мейриг направляется к Талиесину, а Бриок подходит ко мне и протягивает кинжал в ножнах, повернув его железной рукоятью в мою сторону. Это был мой кинжал, и узнать его я смогла бы где угодно. Его подарила мне Серен много лет назад, когда впервые взяла меня под своё крыло.

— Подумал, он может тебе пригодиться, — говорит Бриок, и в его голосе уже нет той суровости, что слышалась прошлой ночью.

— Спасибо. — Я принимаю оружие и привычным движением затыкаю его за пояс, с неожиданным облегчением ощущая, что оно наконец снова оказалось там, где ему и место.

Бриок неловко переминается с ноги на ногу, словно никак не может решиться сказать то, что собирался.

— Я хотел извиниться. И за себя, и за Мейрига. Теперь я вижу, что ты не марионетка Ордена, и понимаю, что мы должны были отнестись к тебе с большим уважением. — На его лице появляется кривоватая ухмылка. — Только не думай, что теперь я полностью тебе доверяю. Для начала посмотрим, как ты справишься с этим заданием. Кто знает, вдруг ты всё-таки пытаешься нас провести.

Наверное, его слова должны были меня задеть, но вместо этого я неожиданно улыбаюсь. Только сейчас я замечаю в его взгляде ту спокойную доброту, которой не разглядела вчера вечером, скорее всего потому, что была слишком потрясена всем случившимся и слишком поглощена собственными мыслями. Да и брошенное тогда оскорбление про некромантку успело перечеркнуть любое расположение, которое могло возникнуть у меня к повстанцам. Теперь же его извинение кажется искренним и простым, без желания произвести впечатление или подобрать слова, которые прозвучали бы правильно.

— Надеюсь, ты не флиртуешь с моим мужем.

Голос Гетина раздаётся совсем рядом, и я невольно вздрагиваю. В шаге позади него уже стоит вооружённый Талиесин. Гетин берёт Бриока под руку, притягивает к себе и мимоходом целует в щёку. Всё происходит с такой непринуждённостью, словно этот маленький ритуал повторялся уже бессчётное количество раз, а они давно успели выучить каждое движение друг друга, так что теперь оно стало для них таким же естественным, как дыхание. При виде этой простой сцены меня неожиданно охватывает тихая тоска. У меня никогда не было ничего подобного. Ни с Осианом, ни с кем-либо ещё.

Я чувствую на себе взгляд Талиесина и после короткого колебания всё же поднимаю глаза. Он смотрит так внимательно и спокойно, что на одно долгое мгновение мне начинает казаться, будто от него невозможно скрыть ни одной моей мысли.

Повисшее молчание нарушает Гетин.

— Что ж, похоже, у вас есть всё необходимое. Пора выдвигаться, если хотите успеть добраться до гробницы и вернуться обратно до темноты.

Я не спрашиваю, почему никто даже не предлагает заночевать в пути. Достаточно вспомнить крики мертвецов, чтобы ответ стал очевиден. Если встречи с ними можно избежать, значит, именно так и следует поступить.

Арианелл всё ещё возится с моим рюкзаком, теперь убирая туда бурдюк с водой, а Талиесин, кивнув в сторону полога палатки, негромко произносит:

— Встретимся снаружи?

Я киваю. Когда Талиесин проходит мимо, меня окутывает его аромат, и я невольно провожаю взглядом удаляющуюся фигуру. Тёмный плащ мягкими складками ложится на широкие плечи, а в воздухе ещё какое-то время держится едва уловимый аромат цветов рябины.

— Разве не странно, что от него пахнет цветами рябины? — слова срываются с губ прежде, чем я успеваю себя остановить. Эта мысль должна была остаться невысказанной, и я чувствую, как к шее предательски приливает тепло.

— Правда? — Бриок усмехается. — Никогда не замечал.

Гетин наклоняется к нему и что-то негромко шепчет на ухо, явно не рассчитывая, что я это услышу. Не пытаясь разобрать ни слова, я забираю у Арианелл рюкзак и вслед за остальными выхожу наружу, где прохладный утренний воздух быстро вытесняет тепло палатки. Риан и Талиесин уже ждут меня у костра, а повисшее между ними молчание кажется почти таким же ощутимым, как прохлада наступившего утра.

Заметив меня, Риан заметно расслабляется.

— Вот и ты. Готова?

— Настолько, насколько вообще можно быть готовой. — Я вопросительно приподнимаю бровь. — Есть ещё что-нибудь, о чём нам следует знать? Если да, лучше сказать сейчас.

— Есть. Не тревожьте саркофаг бога.

По затылку пробегает холодок.

— Почему?

Риан болезненно морщится.

— Именно мы нашли эту гробницу несколько лет назад. Моя сестра совершила ошибку, попытавшись открыть саркофаг, потому что хотела увидеть того, кто покоился внутри. Она могла стать первым человеком за многие века, которому довелось взглянуть на бога. — Риан крепко сжимает челюсти и ненадолго отводит взгляд. — Эта проклятая штука выпила её досуха. Она умерла в то же мгновение. Я видела всё собственными глазами.

Сердце тяжело ударяется о рёбра, и на мгновение мне становится трудно сделать вдох.

— Мне очень жаль.

Она сглатывает, потом ещё раз, словно каждое следующее слово даётся ей с большим трудом.

— Поэтому я не сомневаюсь, что появление Ордена в таком месте не сулит ничего хорошего. Эта гробница опасна, и нам необходимо понять, что именно они здесь делали.

Её рассказ рождает во мне тревожное подозрение. Кажется, я уже понимаю, что происходит, но всё же хочу окончательно убедиться в своей правоте, прежде чем делиться догадками с остальными. В Ордене мне сказали, что я должна воскресить Арауна Могучего. Значит, они, скорее всего, уже отправились за его телом, заранее не сомневаясь, что я выполню поручение, и даже не допуская мысли, что, оказавшись на свободе, я могу нарушить данную им клятву, что бы здесь ни произошло.

Как же мало они на самом деле обо мне знают. Похоже, я оказалась ещё большей предательницей, чем мой отец, хотя сама почти ничего о нём не помню.

Мы с Талиесином прощаемся с остальными и направляемся к воротам. За ними тропа сразу уходит под густые кроны леса, а высокая стена деревьев тёмной, неровной линией вырисовывается на светлом утреннем небе. Справа начинается другая тропинка, ведущая прямиком через долину. Этот путь заметно короче и выглядит куда менее мрачным, но после недавних проливных дождей его полностью затопило, поэтому нам остаётся лишь свернуть в лес.

Стоит нам сделать несколько шагов под сомкнувшимися над головой кронами, как воздух становится заметно прохладнее, а ветер почти совсем стихает. Здесь пахнет влажной землёй, мокрой корой и свежестью, которая неизменно остаётся после дождя. Деревья растут так тесно, что их покрытые лишайником стволы почти соприкасаются, а толстые древние корни, переплетаясь между собой, глубоко уходят в землю. Где-то впереди раздаётся негромкий шорох, и несколько мелких зверьков поспешно скрываются в подлеске, вспугнутые звуком наших шагов.

Пока мы идём, между нами воцаряется непринуждённое молчание, в котором нет ни неловкости, ни напряжения. Оно оставляет меня наедине с собственными мыслями, а вслед за ними незаметно возвращаются и тревожные сомнения. Теперь я снова свободна. По крайней мере последние несколько часов никто не заковывает меня в цепи и не прижимает клинок к моему горлу. Мысль о том, чтобы просто развернуться и отправиться домой, оказывается слишком соблазнительной, чтобы её можно было так легко отбросить. Если я сорвусь с места и побегу, далеко ли успею уйти, прежде чем Талиесин попытается меня остановить? И станет ли он вообще это делать?

— Подумываешь о побеге, верно? — с лёгкой усмешкой спрашивает он. — Надеюсь, ты не играешь в азартные игры, Суинврайг. У тебя всё на лице написано.

Я одариваю его самым свирепым взглядом, на какой только способна.

— И ты правда думаешь, что я поверю, будто эта мысль ни разу не приходила в голову тебе самому?

Вместо ответа Талиесин молча смотрит на меня несколько мгновений, словно ответ и без того очевиден.

— А ты правда думаешь, что я поверю, будто тебе не хочется взглянуть на этот саркофаг? Можешь перестать убеждать себя, что мечтаешь сбежать. Мы оба прекрасно знаем, что ты всё равно войдёшь в эту гробницу.

— Как и ты, — не остаюсь я в долгу.

— Как и я, — негромко соглашается он. — Кто-то ведь должен проследить, чтобы ты не прикоснулась к этой проклятой звёздами штуковине.

Я уже открываю рот, собираясь отпустить очередную колкость, но в этот момент из кустов стремительно вылетает комок каштанового меха. Брин сердито стрекочет, несколько раз кружит у сапог Талиесина, затем с неожиданной ловкостью полосует когтями кожу и мгновенно взбирается вверх по его штанине. Добравшись до плеча, она устраивается поудобнее, недовольно фыркает и устремляет на меня такой укоризненный взгляд, будто именно я нанесла ей смертельное оскорбление.

Я со смешком поднимаю руки.

— Даже не смотри на меня так. Я не просила тебя оставаться здесь.

Талиесин рассеянно почёсывает её под подбородком.

— Я тоже рад тебя видеть, Брин.

Я перевожу взгляд на его сапоги, теперь исцарапанные почти так же сильно, как мои, и невольно улыбаюсь.

— Она милая. Она мне определённо нравится.

— Ещё бы, — негромко бормочет он.

Мы продолжаем путь ещё пару часов, пока наконец не останавливаемся на короткий полуденный привал, чтобы перекусить хлебом и солониной. Стоит Талиесину снять рюкзак, как Брин тут же принимается его обследовать, а спустя несколько мгновений, к моему искреннему восторгу, ловко хватает кусок мяса и одним прыжком взмывает на дерево, где с явным удовольствием принимается за свою добычу, прекрасно понимая, что там он до неё не доберётся. Судя по тому, как заметно мрачнеет лицо Талиесина, мой смех нисколько не улучшает ему настроение.

Ещё через несколько часов деревья начинают постепенно редеть, а тропа становится шире и выводит нас на просторную поляну. Почти в самом её центре возвышается квадратное сооружение из гладкого чёрного оникса, отбрасывающее на землю длинную тень. Оно выглядит совершенно монолитным: на его стенах нет ни дверей, ни каких-либо других проёмов, словно всю постройку высекли из единого каменного массива. Перед сооружением кольцом вбиты высокие колья, и на каждом белеет насаженный череп. От этого зрелища по спине невольно пробегает холодок. Брин, словно почувствовав то же самое, бесшумно спрыгивает на землю и без следа исчезает среди деревьев.

Талиесин обнажает меч и, не говоря ни слова, делает шаг вперёд, коротким жестом показывая мне держаться у него за спиной. Возражать я не собираюсь, потому что было бы верхом глупости настаивать на том, чтобы первой шла именно я. Мы медленно пересекаем поляну, и сухая трава едва слышно похрустывает под ногами. Проходя мимо кольев, я невольно всматриваюсь в насаженные на них черепа. От них не исходит ни малейшего следа магии, однако земля у основания всё ещё испачкана свежими каплями крови, а в пустых глазницах и раскрытых челюстях лениво копошатся мухи. Кто бы ни устроил это зловещее предупреждение, сделал он это совсем недавно.

Я осторожно тяну Талиесина за рукав и молча указываю на кровь. Сейчас мне кажется, что любое сказанное вслух слово лишь нарушит густую тишину, окутавшую это место. Его лицо заметно суровеет, но он по-прежнему не произносит ни слова и вновь направляется к гробнице, а мне не остаётся ничего, кроме как последовать за ним. Мысль о том, что может ждать нас внутри, не даёт покоя, если только нам вообще удастся туда попасть. Гладкие стены не оставляют ни малейшего намёка на вход, и, если Талиесин до сих пор скрывал какой-то неизвестный мне дар, я не представляю, каким образом мы сумеем преодолеть эту преграду.

Я уже собираюсь нарушить молчание и поделиться своими сомнениями, как вдруг воздух вокруг нас меняется. Он словно тяжелеет, становится плотнее и сдавливает грудь так, будто нас внезапно погрузили под толщу воды. Талиесин резко останавливается.

— Защитные чары, — тихо произносит он, не сводя взгляда с возвышающейся впереди гробницы.

Я непонимающе хмурюсь.

— Странно. Зачем здесь защитные чары?

Если речь идёт о магии Ордена, то это одно из самых сложных и редких заклинаний, известных мне. Сплести такие чары под силу только Верховной Суинврайг, и даже среди них я знала лишь двоих, кто обладал подобным могуществом: Лоури и Серен. Значит, скорее всего, именно одна из них и наложила это заклинание. Но для чего? Подобные чары не способны удержать тех, кто находится снаружи. Их назначение совсем иное. Они нужны лишь для того, чтобы не позволить выбраться тому, что уже заключено внутри.

К горлу медленно подкатывает тошнота, а разрозненные мысли, тревожившие меня всё это время, постепенно складываются в единую картину, которую мне совсем не хочется принимать. Перед нами гробница бога. Того самого бога, которого Орден хочет заставить меня воскресить. Они стремятся получить власть над звёздами, а вместе с ними и над всей магией, однако управлять ею невозможно без тех, кто способен служить её проводником. Без богов.

Я с трудом сглатываю ком, застрявший в горле. Неужели они нашли другой способ вернуть его к жизни? Неужели сумели поднять его и запереть здесь? Или… нет. Желудок болезненно сжимается. Они слишком часто мне лгали. Что, если и на этот раз всё оказалось ложью? Что, если боги всё это время вовсе не были мертвы? Что, если именно благодаря им Орден сумел получить достаточно силы, чтобы поддержать королевскую армию?

— О чём ты думаешь, Суинврайг? — Талиесин оборачивается ко мне, и по выражению его лица я понимаю, что моя тревога не осталась для него незамеченной.

— О том, что мне совсем не хочется встречаться с тем, кто заперт внутри этой гробницы.

На его скулах проступают желваки.

— Все боги мертвы. К тому же Риан говорила, что именно здесь они нашли саркофаг Арауна. Здесь же погибла её сестра.

Я невольно морщусь. Боль, прозвучавшую тогда в голосе Риан, невозможно было подделать.

— Так зачем тогда нужны эти чары? — спрашиваю я.

Гробница внезапно содрогается. У её основания подпрыгивают мелкие камни, а гладкая, словно отполированная до зеркального блеска поверхность приходит в движение. В следующее мгновение в камне медленно расходится узкая щель, открывая непроглядную темноту внутри. Навстречу нам сразу же тянется сладковатый аромат, настойчиво манящий сделать шаг вперёд. Магию Ордена невозможно ни с чем спутать. Она настолько глубоко въелась в это место, что кажется, будто ею пропитан сам воздух.

— Похоже, сейчас узнаем, — мрачно отвечает Талиесин.

Не говоря больше ни слова, он проскальзывает в образовавшийся проход. Я тихо ругаюсь себе под нос и следую за своим изгнанным врагом в темноту, уже в который раз задаваясь вопросом, как вообще моя жизнь привела меня сюда. Вместо этого мне следовало бы сидеть в любимом кресле у окна, смотреть, как солнце медленно опускается за горизонт, и слушать крики чаек, кружащих над городом. После тренировки, как и всегда, без стука пришёл бы Осиан, а серебристый значок Ордена привычно поблёскивал бы у основания его горла. Он устроился бы рядом, мельком взглянул в окно, заметил бы, что небо выглядит так, будто вот-вот начнётся дождь, а затем с улыбкой спросил, помню ли я тот день, когда мы возвращались с семинара и попали под бурю, расколовшую колокол.

Обычно я только смеюсь и отвечаю, что, конечно, помню. Разве можно забыть его золотистые волосы, насквозь промокшие под ливнем, раскрасневшиеся от холода щёки и озорную улыбку, навсегда отпечатавшуюся в моей памяти? Теперь же это воспоминание кажется таким далёким, словно принадлежит не мне, а кому-то другому.

Глубоко вздохнув, я отгоняю непрошеные мысли и вслед за Талиесином углубляюсь в гробницу. Узкий проход неожиданно выводит нас в просторную погребальную палату, в самом центре которой возвышается каменный постамент с установленным на нём саркофагом. Однако уже в следующее мгновение я невольно замедляю шаг, потому что почти сразу замечаю то, чего здесь быть не должно. Крышки нет, а её обломки разбросаны по всему полу так, словно кто-то с чудовищной силой разбил её на куски. Но хуже всего оказывается вовсе не это. Саркофаг пуст.