Я ворочаюсь остаток ночи, и слова Талиесина Винна снова и снова звучат у меня в голове. Я пытаюсь найти во всём этом хоть что-нибудь хорошее. По крайней мере, это не крики мертвецов. Орден никогда не пытался отнять у меня саму себя — во всяком случае, напрямую. Но они всегда прекрасно знали цену моей силы. И знали, что с каждым заданием мне всё труднее сохранить рассудок. Да, они утешают меня успокаивающими словами, ободряющими улыбками и бесконечными подарками, но разве этого достаточно? Однажды они оставили у меня в комнате корзину с лучшим сыром. Я едва добралась до своей комнаты, чувствуя, что вот-вот потеряю рассудок, и меньше чем за час съела всё до последней крошки.

Это ничего не исправило. Просто вместо головы расплачиваться пришлось желудку.

Но мне кажется, Талиесин говорил вовсе не об Ордене, несмотря на все их замыслы, и даже не о повстанцах. Он говорил об Осиане.

Сердце болезненно сжимается. Иногда, когда думаю, как сильно люблю его, мне кажется, будто иду ко дну. Словно тону в Ядовитом Море, лёгкие сводит мучительным спазмом, я тяну к нему дрожащие руки, а он меня не замечает. И именно в этом вся беда. Ему тяжело смириться с тем, кто я такая и на что способна. Каждый раз, когда на заданиях мне приходится возвращать мёртвых к жизни, он не может заставить себя смотреть. На его лице появляется знакомое страдальческое выражение, и он уходит, словно ему больно даже просто находиться рядом.

Я всегда принимала такую реакцию. Моя магия пугает большинство людей, и пусть его она тоже страшит, это единственная часть меня, которую он не может принять. Всё остальное он любит.

Всё остальное.

Я снова ворочаюсь в постели, сжимая в пальцах простыню. Неважно, что Осиан чувствует ко мне. Он всё ещё самый важный человек в моей жизни, и я должна спасти его от Ордена.

— У нас есть холодная каша и горячая каша. Тебе какую? — высокая женщина с густыми каштановыми косами протягивает мне две почти одинаковые миски с какой-то жижей. Разница между ними лишь одна: над одной в прохладном утреннем воздухе лениво вьётся пар, а другая выглядит так, будто простояла всю ночь на морозе и по краям уже успела схватиться тонкой ледяной коркой.

Я мельком оглядываю собравшихся неподалёку людей. Одни всё ещё медленно продвигаются в очереди за едой, другие уже стоят в стороне с мисками в руках, переминаясь с ноги на ногу и тщетно пытаясь согреться. Многие смотрят перед собой полуприкрытыми от усталости глазами, словно ночь для них всё ещё продолжается. Воздух пропитан сыростью, запахом мокрой шерсти, немытых тел и дыма, который, кажется, намертво въелся в старый камень башни. Всё вокруг производит впечатление давно покинутого и запущенного места, а не крепости, где ещё теплится жизнь.

Я снова перевожу взгляд на женщину.

— Мне горячую, пожалуйста. А мёд есть?

Она неожиданно громко смеётся.

— В этих краях мёда нет, милочка. Благодари богов уже за то, что этой ночью тебе досталась замковая башня, а не место среди мертвецов.

Я принимаю миску, чувствуя, как её тепло постепенно возвращает чувствительность закоченевшим пальцам, и отхожу чуть в сторону, не спеша уходить.

— Эти крики… Ты их слышала?

— Конечно. Их слышали все.

— Они пытаются что-то сказать или?..

Она складывает руки на груди и некоторое время внимательно смотрит на меня, словно раздумывая, насколько откровенной ей следует быть.

— Насколько мне известно, нет. Но давай заключим сделку. Если сегодняшний план удастся и ты сделаешь то, на что согласилась, тогда мы снова поговорим. Я расскажу тебе всё, что знаю об умерших душах, которые до сих пор скитаются по этому королевству.

Я вопросительно приподнимаю бровь.

— Это клятва?

Она вновь усмехается.

— В наше время словам доверять непросто, но пусть будет так. Да, это клятва. Напомни мне о ней, когда вернёшься. Меня зовут Арианелл.

— Обязательно напомню, — киваю я, отступая от стола. — Спасибо за кашу.

Она улыбается мне вслед, а я направляюсь к костру, который всё ещё горит посреди поляны. Его тепло понемногу разгоняет холод, успевший пробраться до самых костей, а вместе с наступившим утром меняется и само это место. При дневном свете хижины уже не выглядят такими зловещими, как ночью. Соломенные крыши местами просели, деревянные стены почернели от времени и копоти, а сами постройки кажутся скорее обессилевшими, чем пугающими, словно даже камень может однажды устать держать самого себя. Только широкое кольцо выжженной земли по-прежнему окружает это место, напоминая о давнем пожаре. С тех пор здесь не выросло ни единой травинки.

Риан подходит ко мне быстрым шагом и заглядывает в миску.

— Горячая, значит? Кто бы сомневался.

От её собственной каши, разумеется, не поднимается ни струйки пара. Наверняка это очередной выпад в мой адрес, но я не собираюсь на него отвечать и вместо этого указываю на почерневшую землю у наших ног.

— Что здесь произошло?

— Огненные птицы, — отвечает она с едва заметной улыбкой. — Несколько сотен лет назад они напали на это место, и следы той битвы сохранились до сих пор. Именно здесь они сошлись с Орденом, и победа осталась за огненными птицами.

Я резко поворачиваюсь к ней.

— Никогда не слышала этой истории. Откуда ты всё это знаешь?

— Вдоль побережья скрыто несколько гробниц и подземных хранилищ, оставшихся ещё с тех времён, когда Орден не сторонился этих земель так, словно они были заражены чумой. — Она пожимает плечами и окидывает взглядом полуразрушенные стены. — Мы разыскиваем такие места и забираем всё, что ещё удаётся найти. В одном из хранилищ лежала целая стопка свитков, рассказывающих об эпохе, о которой почти ничего не известно. Это были записи, относящиеся к двум столетиям после первоначального Дня Уничтожения, то есть созданные примерно триста лет назад. Все знают, что затем наступил долгий период смуты, однако подробности тех событий почти полностью исчезли из памяти мира.

Я медленно киваю. История словно оставила после себя несколько таких пустот, существование которых все давно воспринимают как нечто само собой разумеющееся. Есть целые эпохи, на которых летописи внезапно обрываются, будто само время решило стереть всё, что происходило дальше.

— Значит, Орден спрятал эти хроники, потому что они выставляли его не в лучшем свете, — говорю я. — Но почему было просто не уничтожить их?

— Не знаю. Но и эти хроники ответов на многие вопросы не дали. Мы до сих пор не понимаем, из-за чего началась та война, сколько она продолжалась и что произошло после того, как огненные птицы изгнали Орден из этой крепости. — Она ненадолго замолкает, и её голос становится заметно жёстче. — Мы даже не знаем, почему Орден вообще решил захватить это место.

От её голоса у меня по спине пробегает холодок.

— Но у тебя ведь есть своя теория.

На её лице появляется едва заметная улыбка.

— Я не была бы Пендерином, если бы её у меня не было.

— Звёзды? — спрашиваю я.

Она кивает.

— Думаю, тогда они пытались сделать то же, что и сейчас, направить их силу в нужное русло. Но огненные птицы им помешали.

— Поэтому вы и обосновались здесь? Думаешь, в этой земле есть что-то особенное?

— Отчасти. — Она указывает ложкой на возвышающуюся башню замка. — Но главная причина всё же в другом. Если на нас нападут именно здесь, у нас останется путь к отступлению.

Она не говорит этого прямо, но я и без того понимаю, что она имеет в виду. Гробницы, о которых шла речь. Подземные склады. Значит, из башни должен вести туннель, и если однажды их окружат превосходящие силы противника, у них всё ещё останется возможность уйти.

— Не хочешь сказать, где он находится? — спрашиваю я.

Её губы расплываются в широкой улыбке.

— Чтобы выдать тебе сведения, которые помогут Ордену устроить нам засаду?

— Если вам нужна моя помощь, рано или поздно тебе всё равно придётся мне довериться.

— И то верно. — Она хлопает меня по спине так сильно, что я невольно пошатываюсь и делаю полшага вперёд. — Так что постарайся сегодня нас не подвести, Суинврайг.

Покончив с кашей, мы возвращаемся в ту же хижину, где были накануне вечером. Теперь вместо стульев здесь стоит большой круглый стол, почти полностью скрытый под яркой картой континента, на которой отмечены даже острова людей, лежащие далеко за северными берегами. Внутри заметно теплее, чем снаружи. Воздух пропитан сыростью старого дерева, запахом чернил и пергамента, а за стенами ветер с глухим упорством бьётся о брёвна, отчего балки время от времени тихо поскрипывают, словно сама хижина негромко откликается на его порывы.

Блондин, которого я заметила ещё вчера вечером, уже здесь. Опершись обеими руками о стол, он настолько сосредоточенно изучает карту, будто рассчитывает, что, если смотреть на неё достаточно долго, она наконец откроет нужный ответ. Наше появление он словно не замечает, а может, просто не считает нужным отвлекаться, потому что так и не поднимает головы. Напротив него с привычно непроницаемым выражением лица стоит Талиесин Винн. Утренний свет, льющийся из окон, холодными бликами скользит по железу, и я замечаю, как его взгляд снова и снова невольно задерживается на цепях, будто он ни на мгновение не перестаёт ощущать их тяжесть.

В груди неприятно сжимается. Кем бы он ни оказался и какой бы силой ни обладал, несмотря на цепи, именно он помог мне, и одного взгляда на него в таком состоянии достаточно, чтобы внутри всё болезненно сжалось. Это не наручники и не та цепь, что когда-то сковывала меня, но почему-то видеть его закованным оказывается ещё тяжелее.

— Ну что, Гетин, как думаешь? — спрашивает Риан, подходя к столу.

Она бросает на карту внимательный взгляд, но остаётся чуть в стороне, словно без слов признавая, что сейчас именно он руководит обсуждением.

— Другого пути им не оставили. Придётся идти отсюда. — Он прижимает палец к карте, медленно ведёт его вдоль извилистой линии и наконец останавливается. — Вот сюда. — Подняв голову, он переводит взгляд на нас. — До места вы доберётесь без особых проблем, а вот за обратную дорогу я бы поручиться не стал.

— Почему? — спрашиваю я.

— Мертвецы, — одновременно отвечают они.

По спине невольно пробегает холодок.

— Вы постоянно говорите о мертвецах и о том, что в башне замка водятся призраки, но прошлой ночью я не слышала никаких криков. Талиесин тоже ничего не слышал.

— Потому что это была Ночь Без Смерти, — отвечает Риан.

Снова эта Ночь Без Смерти.

— Я не понимаю, что это значит.

Она лишь пренебрежительно отмахивается.

— Это значит, что они спали. Иногда такое случается. — Она наклоняется над картой, проводит пальцем по маршруту, который только что отметил Гетин, ненадолго задумывается и уже тише добавляет: — Но две ночи подряд такого не бывает.

Я перевожу взгляд на Талиесина.

— Значит, вы хотите, чтобы я отправилась в…

— В гробницу, — спокойно заканчивает за меня Гетин.

— Вы хотите, чтобы я отправилась в гробницу?

— Если точнее, в гробницу Арауна Могучего. — Риан улыбается и касается ладонью задней стороны шеи. — Используй свою магию Ордена и попробуй выяснить, появлялись ли там недавно другие из ваших. Ты ведь можешь почувствовать их талисманы? А если сумеешь понять, зачем они туда приходили, будет ещё лучше.

Имя бога заставляет сердце тревожно сжаться. Именно его Верховные Суинврагеды собирались вернуть, по крайней мере так они сами мне говорили. Значит, всё действительно связано с их замыслом подчинить себе магию звёзд, а выходит, всё это время они использовали меня, даже не посвящая в истинную цель своих намерений.

Гнев медленно поднимается из глубины груди, с каждой секундой разгораясь всё сильнее. Я уже смирилась с тем, что они использовали меня, смирилась с их ложью и постоянными недомолвками, но это оказалось совсем другим. С этим я примириться уже не могла. Они рассказали Осиану, во что он ввязывается. Почему же мне не сказали ни слова? Ответ слишком очевиден. Они прекрасно знали, что я никогда не соглашусь добровольно, и потому просто лишили меня права выбора, незаметно направив по пути, который заранее для меня определили.

Они превратили мою любовь к Осиану в оружие против меня самой, и именно эта мысль окончательно сметает последние сомнения. Моя любовь не оружие, которым кто-то вправе распоряжаться по собственной прихоти. Она принадлежит только мне.

— Я не боюсь мертвецов, — произношу я спокойно, но твёрдо.

Собственный голос кажется почти незнакомым. Из него исчезли прежняя покорность и настороженность загнанного зверя, ставшая за долгие годы моей второй натурой. Теперь говорит женщина, которой наконец надоело позволять другим решать за неё.

— Я пойду.

На лице Риан на мгновение появляется удивление, но почти сразу его сменяет выражение, в котором мне чудится уважение.

— Хорошо. Сможешь собраться за час?

— Снимите железо с головы Талиесина.

Её взгляд тут же устремляется к нему. Она сглатывает и после короткой паузы сквозь зубы произносит:

— Нет.

— Отлично. Тогда я сделаю это сама.

— Оковы подчинятся только тому, кто их закрепил, — возражает она.

— Ко мне это не относится.

Я прищуриваюсь, не отводя от неё взгляда, и мой голос звучит настолько властно, что приказ невозможно не услышать.

— Вы позволите мне это сделать.

Не оставляя ей времени вмешаться, я подхожу к Талиесину и кладу руку ему на левое плечо. Наши взгляды встречаются всего на одно короткое мгновение, после чего он без малейших колебаний опускается на колени так быстро и естественно, словно это движение давно стало частью его самого, а тело привыкло подчиняться прежде, чем разум успевал осознать происходящее.

Словно всё это уже когда-то происходило.

За спиной тихо звенит сталь, когда меч покидает ножны, но я даже не оборачиваюсь.

— Отставить, Гетин, — негромко произносит Риан.

Я смыкаю пальцы на железных оковах. Металл пульсирует под ладонями и словно цепляется за Талиесина, не желая отпускать. Закрыв глаза, я перестаю сопротивляться и позволяю нужному слову самому всплыть из глубины памяти. Оно возникает где-то на самом краю сознания, уже готовое сорваться с языка, хотя ещё мгновение назад я не подозревала ни о его существовании, ни о том, что вообще способна его произнести. Теперь же оно кажется таким естественным, словно всегда было частью меня.

— Риддау, — едва слышно шепчу я.

Оковы с тихим звоном раскрываются. Я снимаю их с головы Талиесина и вкладываю ему в ладони, предоставляя самому решить, что с ними делать.

Первое мгновение он не принимает железо. Его пальцы смыкаются вокруг моих, а не вокруг оков. Было ли это случайностью, я не знаю. Не успев даже осмыслить происходящее, я невольно крепче сжимаю его руку и почти сразу чувствую, как едва заметно меняется ответное прикосновение. Оно настолько лёгкое, что его почти невозможно уловить, но этого оказывается достаточно, чтобы понять: он почувствовал то же самое. И всё же никто из нас не пытается разорвать этот странный миг или сделать вид, будто ничего не произошло.

Но уже в следующую секунду всё заканчивается так же внезапно, как началось. Талиесин забирает оковы, и металл с сухим треском рассыпается у него в руках, словно старая кость. Он разжимает пальцы, позволяя тяжёлым обломкам с грохотом упасть на землю.

Когда я снова поворачиваюсь к повстанцам, понимаю, что смотрю на них с открытым вызовом. Наверное, в моих глазах всё ещё горит тот самый огонь, который я чувствую внутри. Однако меч Гетина уже покоится в ножнах, а Риан, словно ничего не случилось, вновь склоняется над картой. Все ведут себя так, словно ничего не произошло, и именно это кажется мне самым странным.

— Итак, мы сейчас здесь. — Она касается пальцем круга на самом севере, там, где узкая полоска суши глубоко врезается в море, напоминая раздвоенный язык. — А вот здесь находится гробница. Через этот участок пройти не получится. В это время года там сплошное болото, поэтому придётся сделать крюк. — Она медленно ведёт пальцем вдоль тропы. — Как и сказал Гетин, по дороге туда у вас двоих не должно возникнуть никаких трудностей. Просто войдите, выясните, что именно они там делали, и сразу уходите. Всё запомнили?

— Я думала, вы отправите с нами ещё кого-нибудь, — говорю я, невольно нахмурившись. — И потом, разве вы не хотите, чтобы мы вернули арфу?

— Мы ещё недостаточно вам доверяем. Если вы решите сдаться Ордену, я не собираюсь подвергать своих людей такому риску. — Она сильнее прижимает палец к карте, так что кончик заметно белеет. — Мы уверены, что здесь они готовили что-то важное для своего плана, и нам необходимо понять, что именно.

— Думаешь, кто-то из них до сих пор остаётся в гробнице? — спрашивает Талиесин.

— Возможно. — На её губах появляется хищная усмешка. — Хотя я всё же рассчитываю, что, если вы действительно столкнётесь с ними, ты не окажешься тем, кто сдастся первым. — Она вопросительно приподнимает бровь. — Ты и правда настолько ей доверяешь, что не боишься, что она выдаст тебя? Почему бы просто не вернуться в свою башню?

Его взгляд становится тяжёлым.

— Это моя собственная клятва. Куда пойдёт она, туда отправлюсь и я.

По телу пробегает лёгкая дрожь от спокойной уверенности, с которой он произносит эти слова, но я почти сразу беру себя в руки. Он говорит так лишь потому, что искренне верит: наши судьбы переплетены, будто некая высшая сила однажды связала нас воедино и с тех пор ведёт одной дорогой, какой бы опасной она ни оказалась. Он действительно убеждён, что нам суждено пройти этот путь до самого конца, даже если однажды он приведёт к гибели нас обоих.