Они освобождают меня от железных оков, но Талиесина Винна оставляют связанным. Он воспринимает это куда спокойнее, чем я ожидала, и именно это тревожит меня сильнее любой вспышки ярости или попытки вырваться. Его лицо остаётся непроницаемым, однако за этим внешним спокойствием чувствуется холодный расчёт. Даже когда он говорит, его голос звучит непривычно мягко, насколько это вообще возможно для него, но я не сомневаюсь, что он уже ищет, как обратить ситуацию против них. Похоже, как и я, он терпеть не может цепи. Мне хочется предупредить повстанцев, однако почти сразу становится ясно, что в этом нет никакого смысла. Скорее всего, они и без меня прекрасно понимают, с кем имеют дело, поэтому и не стали снимать с него оковы. Да и сама я не уверена, что действительно хотела бы, чтобы его освободили.

Когда Риан отходит, унося железные оковы, блондин подходит ко мне и принимается развязывать верёвки. В короткий миг между звоном железа, упавшего на каменный пол, и моим следующим вдохом мне приходит в голову нарушить данное слово. Я слишком хорошо знаю, на что способны повстанцы, и уже видела, сколькими невинными жизнями они готовы пожертвовать ради своего «высшего блага». Но эта мысль исчезает почти сразу, едва успев возникнуть. Даже если бы я решилась, это ничего бы не изменило. Моя магия действует лишь на одного человека одновременно, а кинжал остался у Талиесина и теперь находится у них.

— Что теперь? — спрашиваю я.

— Думаю, не ошибусь, если скажу, что день выдался долгим, а путь из земель изгнанников оказался утомительным. — Она коротко кивает, словно этим всё уже решено. — Сегодня мы отдыхаем, а утром, после завтрака, обсудим, что делать дальше.

Нас выводят наружу и ведут вдоль длинного ряда хижин, выстроившихся вокруг костра. С каждым шагом его тепло остаётся всё дальше позади, пока нас окончательно не окутывает ночная прохлада. Впереди постепенно поднимаются руины. Их изломанные стены становятся всё выше, и вскоре в темноте проступают очертания крепостной башни. Эта часть крепости почти не пострадала и, должно быть, пережила всё, что здесь произошло, укрывшись за внешними стенами. По обе стороны от потемневшей от времени и непогоды двери стоят стражники в кожаных доспехах. Завидев Риан, они сразу распахивают тяжёлые створки и, почтительно склонив головы, приглашают нас войти. В их взглядах нет ни капли сомнения, только искреннее уважение.

Это место кажется мне странным. Повстанцы, за которыми мне доводилось охотиться прежде, никогда не были настолько организованными. У них не существовало единого лидера, вокруг которого сплачивались бы остальные. Они скрывались небольшими группами по пограничным землям, устраивая убежища где придётся: среди высокой травы, у ручьёв или в рощах, защищавших от ветра. Невольно задаюсь вопросом, известно ли Ордену о существовании столь многочисленного и хорошо обустроенного лагеря.

Внутри нас встречает огромный центральный зал, где каждый шаг гулким эхом разносится по древнему камню. Высоко над головой тяжёлые деревянные балки плавно сходятся под потолком, покрытым искусной резьбой с изображениями огненных птиц, и я невольно замираю, не в силах отвести взгляд. Резьба тянется через весь свод. Величественные птицы навеки застыли в полёте, рядом с ними притаились гнёзда с выводками птенцов, а над ними парят ещё более крупные создания, из широких изогнутых клювов которых вырываются языки пламени. Меня охватывает странное чувство узнавания, хотя прежде мне никогда не доводилось видеть ничего подобного.

В Ордене подобная резьба была бы под строжайшим запретом. Там запрещены любые изображения и любое искусство, если не считать бесконечных портретов их драгоценных лидеров. Всё, что я когда-либо знала о нём, существовало лишь в моём воображении. Мне оставалось только представлять, каким оно могло быть, и гадать, что когда-то создавали древние эльфы.

Всё, что прежде жило лишь в моём воображении, меркнет перед тем, что я вижу сейчас. Реальность оказывается куда прекраснее любых фантазий.

— Для вас приготовлены комнаты, — говорит Риан, и её голос наконец заставляет меня оторвать взгляд от потолка. — На этом лестничном пролёте больше никого нет, так что можете выбрать любую, какая вам больше понравится.

Я невольно хмурюсь.

— И вы просто оставляете нас здесь? Предоставляете самим себе?

Она отвечает хищной улыбкой, обнажив зубы.

— На окнах стоят решётки. Бриок и Мейриг будут сторожить лестницу, ещё двое останутся у входа в башню. Но если вы действительно захотите уйти, никто не станет удерживать вас против воли.

— Ну конечно. Уверена, вы просто позволите нам уйти, чтобы я спокойно вернулась в Каэр Драэн и рассказала Ордену обо всём, что здесь увидела.

Она негромко смеётся.

— Не совсем. Нам всё равно придётся сопровождать вас обратно в земли изгнанников тем же путём, которым мы привели вас сюда. Признаться, мне совсем не хочется покидать этот командный пункт раньше времени. Орден старается держаться подальше от побережья, но, когда дело касается нас, они вцепляются мёртвой хваткой. Если Орден узнает об этом месте, они непременно явятся сюда. — Она вопросительно приподнимает бровь. — Так что вы решили? Остаётесь или уходите? Всё-таки вы принесли клятву.

— Мы остаёмся, — тихо говорит Талиесин.

Я поджимаю губы, чувствуя, как внутри медленно поднимается раздражение. Пожалуй, есть лишь одна вещь, которую я ненавижу сильнее, чем оказаться в ловушке, и это когда кто-то отвечает за меня, словно моё мнение ничего не значит.

Риан несколько мгновений внимательно смотрит на него, словно пытаясь понять, не скрывается ли за этими словами что-то ещё, затем коротко кивает.

— Тогда встретимся у хижин на рассвете.

Лидер повстанцев направляется к двери, даже не оглянувшись. Двое стражников сразу пристраиваются рядом с ней, и ещё до того, как они доходят до середины зала, уже вовсю обсуждают какую-то «проблему на смотровой башне».

Оставшиеся двое стражников в кожаных доспехах занимают пост у лестницы. Они выпрямляются, сцепив руки за спиной, и молча устремляют взгляды к выходу. Один из них широкоплечий, со смуглой кожей и прядью седых волос, упавшей на лоб. Второй стоит справа. Он бледен, с длинным узким лицом и рыжими волосами, собранными на затылке в тугой узел, который ничуть не смягчает сурового выражения его лица. Ни один не удостаивает меня долгим взглядом.

— Похоже, искать свои комнаты нам придётся самим, — бормочу я себе под нос, уверенная, что меня никто не услышал.

Стражник слева тихо усмехается.

— Радоваться надо, что вам вообще выделили комнаты. Правда, Мейриг?

Заметив моё замешательство, Мейриг неловко переминается с ноги на ногу и косится на лестницу.

— В этой башне водятся призраки.

— Призраки? — недоверчиво переспрашиваю я.

— Как в холмах возле таверны «Двойные Когти», — говорит Талиесин, подходя ближе. — Я слышал немало историй об этом месте. Говорят, по ночам здесь слышны крики мертвецов.

Я невольно вздрагиваю.

— Не может быть.

— О, это чистая правда, Суинврайг, — говорит Мейриг с таким видом, будто речь идёт о чём-то совершенно обыденном. — Не веришь нам? Скоро сама во всём убедишься.

— А как же хижины? Там тоже водятся призраки?

Он качает головой.

— Нет. И прежде чем ты спросишь, сразу отвечу: остаться в хижинах не получится. Для всех просто не хватило места, так что свободными остались только комнаты в башне.

— К тому же, — с усмешкой добавляет второй стражник, Бриок, — мы решили, что для некромантки это вряд ли станет серьёзной проблемой. Может, ещё и подружишься с ними.

Я лишь хмурюсь в ответ и, не удостоив его даже взглядом, прохожу мимо, начиная подниматься по лестнице. Пока я медленно поднимаюсь наверх, чувствуя, как усталость всё сильнее наливается тяжестью в теле, их голоса ещё долго разносятся по башне гулким эхом.

Первым нарушает тишину голос Талиесина.

— Ей не нравится, когда её называют некроманткой.

Почти сразу отвечает Бриок.

— Это ещё почему? Она ведь и есть некромантка, разве нет?

— Звёзды, да она вообще единственная такая, — вставляет Мейриг.

На несколько секунд повисает тишина, после чего снова раздаётся голос Талиесина, на этот раз спокойный, но заметно жёстче прежнего.

— Как бы там ни было, ей это не нравится. Больше не называйте её так.

Я хмурюсь ещё сильнее и останавливаюсь прямо на лестнице, положив ладонь на плавно изогнутые деревянные перила. Жду, пока он поднимется ко мне, и, когда Талиесин наконец появляется в поле моего зрения, невольно замираю. Его измученный вид застаёт меня врасплох. Уголки глаз опущены, словно на них давит непосильная тяжесть, а сам он поднимается медленно и тяжело, будто каждый следующий шаг требует от него последних сил. Но стоит ему заметить, что я жду его, как это выражение исчезает почти мгновенно, словно его никогда и не было.

Но я уже успела всё заметить.

Он останавливается на ступень ниже. Даже стоя ступенью ниже, он всё равно оказывается почти на голову выше меня.

— Я слышала, что ты сказал, — произношу я, глядя на него снизу вверх. — Довольно лицемерно с твоей стороны, если вспомнить, что всего несколько часов назад ты сам с нескрываемым удовольствием называл меня именно так.

Он лишь устало качает головой.

— Ты ищешь повод поссориться со мной, раз не смогла добиться этого от них? Как бы заманчиво это ни было, сейчас у меня просто нет на это сил. Я не спал уже трое суток, и если не отдохну…

Он вдруг оступается на ступеньке.

Моя рука сама собой перехватывает его предплечье прежде, чем я успеваю осознать, что делаю. Даже сквозь одежду от его кожи веет холодом. Кажется, будто я касаюсь льда. Я невольно вздрагиваю, и в этот момент он поднимает на меня взгляд. Он больше не в силах скрывать свою усталость, и она проступает на его лице с такой отчётливостью, что у меня невольно сжимается сердце.

Теперь, стоя совсем рядом, я отчётливо замечаю то, что прежде ускользало от моего внимания. Под бледной кожей, отливающей синевой, проступают перекрученные вены, а каждый вдох сопровождается едва слышным хрипом. Сама того не замечая, я крепче сжимаю его предплечье, помогая удержаться на узкой лестнице.

— Что происходит? — тихо спрашиваю я, продолжая подниматься рядом с ним и стараясь говорить так, чтобы стражники внизу ничего не услышали. — Что с тобой?

Он молчит несколько секунд, прежде чем ответить.

— За мою магию всегда приходится платить, — наконец хрипло произносит он. — Каждый раз после того, как я использую её, мне нужно время, чтобы восстановиться. Скорее всего, всё уже прошло бы, если бы не эти звёздами проклятые железные оковы у меня на голове. Пока они на мне, моя магия не способна меня исцелять.

— Тогда сними их, — говорю я. — Если им нужна наша помощь, им придётся смириться с тем, что ничто больше не будет сдерживать твою силу.

В ответ он лишь тихо и хрипло усмехается.

— Если бы всё было так просто.

Я помогаю ему преодолеть последнюю ступень, и мы выходим в узкий коридор, где, как и обещали, чернеют два открытых дверных проёма.

— Разве нет? — спрашиваю я. — Ты ведь уже снимал их однажды.

— И это едва не стоило мне жизни.

Он осторожно высвобождается из моей хватки и, прислонившись к стене, тяжело наваливается на неё предплечьем. Дыхание становится коротким и рваным, кожа приобретает мертвенно-синий оттенок, а под ней с каждым ударом сердца всё отчётливее проступают ледяные прожилки вен. От него веет таким пронизывающим холодом, что кажется, будто он пропитывает собой весь воздух вокруг, обжигая мне лёгкие при каждом вдохе.

Не давая ему окончательно осесть на пол, я снова подхватываю его и почти силой отвожу в ближайшую комнату. В полумраке различаю кровать и направляюсь к ней. Едва мы добираемся, Талиесин буквально падает на матрас. Деревянный каркас протестующе скрипит под его весом, одна нога безвольно свешивается с края, голова утопает в подушках, а веки смыкаются почти мгновенно. Проходит всего несколько секунд, и дыхание постепенно выравнивается, словно сон мгновенно берёт над ним верх.

Некоторое время я просто стою рядом, не зная, что делать дальше. Может быть, снять с него сапоги? Нет. Сейчас ему нужен только отдых.

Я уже почти дохожу до двери, когда меня останавливает его низкий голос с глухой хрипотцой. Глаза Талиесина по-прежнему закрыты.

— Это был тот самый день, когда ты начала приходить ко мне. День, когда я сорвал те оковы.

Я замираю посреди тёмной комнаты, не понимая, ждёт ли он ответа и вообще обращается ли ко мне. Возможно, он уже спит. Возможно, сейчас он разговаривает не со мной, а с той, что приходит к нему во снах. Со мной.

Я лишь качаю головой и выхожу, так и не найдя ответа ни для него, ни для себя. Я до сих пор не понимаю, что обо всём этом думать и во что из услышанного действительно верить. Потому что если признать, что я и правда приходила в его сны, этому может быть лишь два объяснения: либо кто-то выдаёт себя за меня, либо это действительно была я, но совершенно этого не помню. И я не знаю, какой из этих вариантов страшнее.

Во второй комнате царит такая же темнота. Она почти ничем не отличается от первой: большая кровать придвинута к дальней стене под единственным зарешеченным окном, а большую часть пола скрывает потёртый ковёр. Стоит переступить порог, как усталость окончательно берёт надо мной верх. Я бросаю сумку на пол, скидываю сапоги и, не раздеваясь, забираюсь под одеяло.

Но сон всё равно не приходит. Сердце продолжает гулко стучать где-то в ушах, кровь шумит в висках, а по венам словно до сих пор бегут молнии. Я так и лежу, не смыкая глаз, натянув одеяло до самого подбородка, и долго всматриваюсь в темноту, понимая, что уснуть сегодня будет почти невозможно. Как вообще можно закрыть глаза после всего, что произошло? После всего, что я сегодня узнала?

Выходит, теперь я «присоединилась» к повстанцам, пусть пока лишь на время. Но знают ли они, скольким людям я помогла Осиану заманить в ловушку или убить? Скольких по моей вине до сих пор держат в цепях в подземельях? Нет, не знают. Если бы знали, то встретили бы меня не предложением союза, а обнажёнными мечами. Для них я была бы идеальной заложницей, а Орден без колебаний обменял бы нескольких повстанцев, лишь бы вернуть себе свою некромантку.

Я медленно выдыхаю сквозь стиснутые зубы. Звёзды, как же я ненавижу это слово.

Хмуро вглядываясь в темноту, я начинаю считать минуты, надеясь, что размеренный счёт наконец усыпит меня, но сон по-прежнему обходит меня стороной.

Я дохожу до двухсот девяти минут, когда в открытую дверь раздаётся тихий стук, а на пороге возникает более густая тень. Вместе с ней в комнату вплывает знакомый аромат цветов рябины.

— Тебе следовало остаться в постели, — говорю я.

— А тебе следовало спать. — Он переступает порог и бесшумно закрывает за собой дверь. — Мертвецы не дают тебе уснуть?

— Совсем наоборот. Никак не могу перестать думать о живых. — Я отбрасываю одеяло, поднимаюсь с кровати и медленно разминаю затёкшее тело. — До рассвета ведь ещё далеко?

— Ещё несколько часов. — Он ненадолго замолкает, словно пытаясь подобрать нужные слова. — Проснувшись, я так и не смог снова уснуть. Мысли не давали покоя, и я решил поговорить с тобой о том, что нам делать дальше.

Я недоверчиво хмурюсь.

— Если я с тобой не соглашусь, снова закуёшь меня в цепи?

— Нет, Суинврайг, не закую.

В следующую секунду вспыхивает свеча, мягко наполняя комнату тёплым золотистым светом. Талиесин Винн ставит её на прикроватную тумбочку, затем неторопливо оглядывается по сторонам и, убедившись, что стульев здесь нет, осторожно опускается на самый край кровати, будто не позволяет себе расслабиться даже сейчас.

— А где Брин? — спрашиваю я.

— Я велел ей ждать за пределами лагеря. С ней всё будет в порядке.

Я внимательно вглядываюсь в него.

— А ты? С тобой всё хорошо?

Он лишь едва заметно пожимает плечами.

— Со мной тоже всё будет в порядке. Но эти люди… Я не знаю, насколько им можно доверять.

— Думаешь, они говорят правду?

— Об Ордене? — уточняет он.

Когда я киваю, он продолжает:

— Почти наверняка. А вот чего они сами добиваются, я сказать не могу. Я и раньше слышал о них и об этом месте, однако большинство повстанцев, которых мне доводилось встречать, были совсем другими. Они рвались в бой, но не имели никакого плана, повинуясь лишь отчаянному желанию выжить. Всё, что ими двигало, сводилось к простому инстинкту самосохранения.

— Я заметила то же самое, — признаюсь я. — Они совсем не похожи на тех повстанцев, за которыми Орден обычно посылает меня и Осиана.

Он долго не сводит с меня задумчивого взгляда, словно пытается понять то, о чём я умалчиваю, и от этого внутри неожиданно разливается странное, почти неуместное тепло.

— Не думал, что ты решишь встать на их сторону. Или хотя бы поверишь тому, что они рассказали, — наконец произносит он.

В ответ я лишь медленно качаю головой.

— Было бы глупо закрывать глаза на то, что я увидела собственными глазами. Но я не присоединилась к ним. Я лишь хочу предотвратить кое-что ужасное, и если их способ действительно сработает, меня это устроит.

Он медленно поворачивается ко мне всем корпусом.

— Любопытный выбор слов. Думаю, под этим ужасным ты имеешь в виду вовсе не то, что Орден утаивает магию от остальных.

— Нет. — Я хмурюсь, не сводя взгляда с собственных рук. — Я не знаю, что именно должно произойти, но никак не могу избавиться от дурного предчувствия. Нутром чувствую: наш мир ждёт беда, масштабов которой мы даже представить себе не способны. В прошлый раз из-за действий Ордена погибли сотни людей, и мы не можем позволить, чтобы это повторилось. Но это вовсе не означает, что я без раздумий отдам арфу повстанцам.

— Хорошо. — Он протягивает мне руку. — Значит, мы остаёмся, будем сражаться, но не станем клясться в верности людям, о которых почти ничего не знаем и которых пока не понимаем.

Я сглатываю, встречаясь с ним взглядом. Следы недавнего изнеможения исчезли без остатка, болезненная синева вен вновь скрылась под кожей, и внутри неожиданно ослабевает тугой узел тревоги. Лишь теперь я понимаю, что какая-то часть меня всё это время втайне боялась, что он так и не оправится.

Я заставляю себя вновь перевести взгляд на его протянутую руку и невольно медлю.

— Им нужна я, а не ты, — тихо говорю я. — Если бы ты сказал, что хочешь вернуться в башню, думаю, они сняли бы с тебя железные оковы. Тогда каждый из нас смог бы пойти своей дорогой и попытаться спастись.

Уголки его губ едва заметно трогает сдержанная улыбка.

— Я говорил совершенно серьёзно. Колесо уже завертелось, и что бы мы теперь ни делали, нашу встречу уже невозможно отменить. Судьба всё равно приведёт нас туда, куда должна.

— Возможно, я вообще не верю в судьбу, — почти шёпотом отвечаю я.

— Даже если так, ты не можешь отрицать, что между нами существует связь, природы которой мы пока не понимаем. Мы с тобой слишком глубоко втянуты во всё это, и, думаю, нам стоит понять почему.

Я не могу с этим спорить. Во всём произошедшем слишком много совпадений, чтобы продолжать считать их случайностью. Наша встреча, огненная птица, приведшая нас к пещере, повстанцы, которые нашли нас именно там и привели сюда. Я не понимаю, что всё это значит, но с каждой минутой всё отчётливее чувствую, будто какая-то сила, неизмеримо превосходящая нас самих, неумолимо подталкивает нас навстречу неизбежному.

Сердце невольно начинает биться быстрее.

— Ладно. Но это ещё не значит, что я простила тебе цепи. И твои жестокие слова тоже.

Он слегка склоняет голову набок.

— Ты всё ещё сердишься из-за того замечания о некромантке?

— Ты назвал меня бесхребетной.

— А ты приписала мне вещи куда хуже.

Я уже открываю рот, чтобы возразить, но тут же осекаюсь. Возразить, по сути, нечего.

— Перемирие? — спрашивает он, едва заметно приподнимая бровь.

На короткое мгновение я замираю, а затем всё-таки вкладываю свою ладонь в его руку. Его кожа тёплая, что кажется почти невероятным после того ледяного холода, которым он был окутан всего несколько часов назад. Наши пальцы смыкаются, взгляды встречаются, и в висках начинает сильнее пульсировать кровь. Время словно замедляет свой бег, растягивая это короткое рукопожатие в бесконечно долгий миг, и мне кажется, будто весь остальной мир перестаёт существовать, оставляя лишь тепло его ладони в моей. Я почему-то не могу первой разжать пальцы, а мои пальцы будто сами запоминают движение его руки.

Когда мы наконец отпускаем друг друга, я уже не могу понять, кто сделал это первым или произошло ли это одновременно. Ещё мгновение назад нас соединяло тепло чужого прикосновения, а теперь между нами вновь пролегает пустота. Я слишком остро ощущаю эту внезапную пустоту и, чтобы хоть чем-то занять руки, машинально разглаживаю рукав, упорно избегая встречаться с ним взглядом.

Наконец, собрав в себе куда больше дерзости, чем чувствую на самом деле, я всё же спрашиваю:

— Она приходила к тебе?

— М-м?

— Та, что приходит в твои сны. — Я поднимаю глаза и встречаюсь с его взглядом. — Она приходила к тебе, пока ты отдыхал?

Он смотрит на меня с лёгким недоумением.

— Ты же сказала, что не могла уснуть.

— Да, но она ведь не…

Он неожиданно наклоняется ближе и осторожно прижимает палец к моим губам. Всё внутри мгновенно замирает, и дело не только в самом прикосновении. На одно короткое, почти неуловимое мгновение меня пронзает странное чувство, будто всё это уже когда-то происходило со мной.

— Нет, — тихо отвечает он. — Не приходила. И, думаю, не придёт, пока ты не уснёшь.

Он убирает руку и поднимается на ноги, и почему-то именно в этот миг я особенно остро чувствую, что его прикосновения больше нет.

— Или её отпугивает железо? — возражаю я. — Ты ведь говорил, что железо не подпускает её. Прямо наоборот тому, как работает связь между Суинврайг и её Ритфелвиром.

Он рассеянно касается пальцами оков, словно только сейчас вспоминает, что они всё ещё на нём.

— М-м. Никогда не доверяй тому, кто отнимает у тебя самого себя.