— Я не вижу проблемы. У того, кто забрал это отсюда, цель наверняка та же самая. — Я медленно опускаюсь на пятки и невольно хмурюсь, замечая, как меняется его лицо. За этими словами явно скрывается что-то ещё, о чём он упорно предпочитает молчать. — Если только ты ищешь это не для того, чтобы очистить своё имя. Или, что ещё хуже, собираешься использовать это против Ордена. Против жителей Каэр Драэн.

Он тихо, почти безрадостно усмехается.

— Иногда ты так похожа на неё, что смотреть на тебя больно, а уже в следующее мгновение становишься совершенно чужой, словно само ваше сходство было лишь жестокой насмешкой.

— Значит, моё сходство с ней кажется тебе насмешкой? — Я резко поднимаюсь на ноги, до боли сжимая кулаки. — Что ж, тогда знай: я искренне, каждой клеточкой своего тела, ненавижу тебя, Талиесин Винн.

— Слабое оскорбление, некромантка. Особенно для той, у кого не хватает духу довести дело до конца.

Больше не сказав ни слова, он поднимается, стряхивает с ладоней пыль и собирается пройти мимо, но я преграждаю ему дорогу. Одной рукой хватаю его за предплечье, другой смыкаю пальцы у него на шее, вынуждая остановиться, и, запрокинув голову, впиваюсь взглядом в его лицо. Он даже не пытается отвернуться. Его светло-голубые глаза холодны и остры, словно ледяные осколки. Я невольно сглатываю, чувствуя, как сердце всё сильнее колотится в груди.

— Давай, — хрипло произносит он. — Сделай это. Убей единственного человека в этом проклятом богами мире, которого не отталкивает то, что ты некромантка.

Его слова ранят куда сильнее любого оскорбления, и у меня на миг перехватывает дыхание.

Все считают тебя чудовищем.

Я слишком хорошо понимаю, что в его словах есть доля правды, и это понимание обжигает больнее пощёчины. Но я ни за что не позволю ему увидеть, как сильно они меня задели, поэтому лишь медленно выгибаю бровь.

— И после этого ты говоришь, что тебя не отталкивает то, что я некромантка?

— О, отталкивает, — с горечью отвечает он. — Просто совсем не так, как ты сейчас думаешь.

Он легко вырывается из моей хватки. Я могла бы удержать его, стоило лишь сильнее стиснуть пальцы, но вместо этого сама отпускаю его.

Уже во второй раз.

Интересно, сколько ещё таких возможностей у меня будет, прежде чем я упущу последнюю?

Пока он идёт к выходу из пещеры, Брин проскальзывает внутрь, ловко взбирается по его ноге и привычно устраивается в ложбинке между шеей и плечом. Талиесин бросает взгляд наружу, ненадолго замирает, затем молча качает головой, снимает с плеч рюкзак и достаёт спальник.

— Слишком темно. Придётся переждать ночь здесь.

Здесь. Вдвоём. После всего, что мы только что наговорили друг другу.

Стоит мне выглянуть наружу, и становится ясно, что он прав. Побережье окончательно поглотила ночь, тропа бесследно растворилась во мраке, и различить впереди хоть что-нибудь уже невозможно. Единственной альтернативой остаётся прыгнуть в море, и на одно короткое мгновение эта мысль кажется почти заманчивой.

Вместо этого я устраиваюсь у костра. Пока мы ссорились, огненная птица, которой давно пора было дать имя, успела принести новую охапку сухих веток и снова раздуть пламя. Я стараюсь не думать о Талиесине, расстилаю спальник, достаю из сумки дорожный хлеб и медленно жую, позволяя теплу костра понемногу прогнать холод, успевший пробраться под кожу.

Не проходит и нескольких минут, как меня начинает клонить в сон. За сомкнутыми веками постепенно рождается странная мелодия, сотканная из потрескивания горящих веток, далёкого шума моря и мерного скрежета точильного камня о сталь. Постепенно в неё вплетается ещё один звук — едва слышное тихое напевание.

Я поворачиваюсь на бок и открываю глаза. Талиесин сидит у входа в пещеру, откинув голову на каменную стену. Он тихо напевает мелодию, покачивая сапогом в такт. Брин свернулась у него на коленях и мирно посапывает. Отблески костра скользят по его лицу, и живые тени мягко меняют знакомые черты.

Я молча вслушиваюсь в тихое пение.

В груди болезненно щемит, а затем это чувство так же медленно отпускает. Между нами словно протянулась невидимая нить, и я почти физически ощущаю её прикосновение. Эта мелодия кажется пугающе, до боли знакомой. Нет… этого просто не может быть. Это не одна из песен, одобренных Орденом. Тогда откуда Талиесин её знает?

И откуда её знаю я?

Но вместо ответа я снова закрываю глаза. Я просто слушаю. Мелодия проникает глубоко внутрь, понемногу унимая боль, о которой я прежде даже не догадывалась. Совсем скоро сон накатывает, словно прилив, и без остатка увлекает меня в свои глубины.

Я выныриваю из пустого сна. Уже давно мне не снится ничего.

Спина ноет от жёсткой земли, но холод так и не сумел пробраться под одежду, потому что кто-то заботливо укутал меня ещё одним плащом. Ещё одним?

Я замираю и резко распахиваю глаза. Засыпала я, завернувшись лишь в собственный плащ, а теперь поверх него лежит другой, плотно укрывающий мои плечи. От ткани исходит знакомое тепло, смешанное с запахом кожи и цветущей рябины. Я невольно прижимаюсь к ней лицом, и где-то на самом краю памяти рождается смутное чувство узнавания. Да, это запах цветущей рябины. Теперь я уверена.

— Держи.

Свёрток с дорожным хлебом тяжело падает рядом, взметнув пепел от почти догоревшего костра прямо мне в лицо. Закашлявшись, я переворачиваюсь на спину и сердито смотрю снизу вверх на сереброволосого изгнанника. По его глазам с едва заметным фиолетовым отливом сразу видно, что он снова не спал. Если задуматься, я вообще ни разу не видела его спящим. Ни прошлой ночью, ни позапрошлой. Возможно, в последний раз он отдыхал ещё в трактире.

Впрочем, какое мне до этого дело. Если он сам лишает себя сна, это его выбор. Особенно после всего, что он наговорил мне накануне.

— Вставай, поешь. Нам пора идти.

Голос звучит ровно и жёстко, словно усталость не имеет над ним никакой власти.

Я медленно сажусь, приглаживая спутанные волосы, рассыпавшиеся по плечам. Пусть под глазами у меня нет таких тёмных кругов, как у него, после ночи на голой земле выгляжу я, должно быть, ничуть не лучше. Сейчас я с радостью променяла бы что угодно на таз с холодной водой и гребень.

Потянувшись за сумкой, я замечаю, что он уже успел переставить её подальше. Тяжело вздохнув, лишь качаю головой.

— Кажется, сегодня ты ещё мрачнее, чем вчера. Что случилось?

— Я нашёл следы на тропе. Совсем свежие. Тот, кто забрал содержимое тайника, прошёл здесь всего несколько дней назад, а может, и меньше. Не исключено, что нас разделяют считаные часы. Мы и без того потеряли слишком много времени, а потом ещё решили остановиться.

До меня не сразу доходит смысл его слов. Ещё мгновение назад я спала, а теперь вновь сижу в сырой пещере рядом с человеком, которому не доверяю, вдали от безопасных стен Каэр Драэн. В памяти почти оживает звон замковых колоколов, почти ощущается запах тёплого хлеба, плывущий по коридорам крепости, но это лишь воспоминание. Стоит открыть глаза, и вокруг лишь холод, сырость и мужчина, которого Орден велел мне убить. Он смотрит на меня так, словно любая остановка становится непозволительной роскошью.

— Понятно, — наконец произношу я. — Значит, сейчас для тебя нет ничего важнее вещи, которая, как ты веришь, способна вернуть звёзды.

Он смотрит на меня так, будто я сказала что-то совершенно бессмысленное.

— А на чём, блядь, ещё мне сосредоточиться?

— Даже не знаю. Может быть, сначала выбраться с этого проклятого богами хребта, чтобы наконец разойтись в разные стороны? Или попытаться предотвратить катастрофу, о которой тебя предупреждала женщина из твоих снов, похожая на меня, кем бы она ни была?

Он коротко усмехается, и в этом смешке нет ни капли веселья.

— Уже поздно, некромантка. Этого не изменить. Мы встретились, и с этого момента всё уже пришло в движение.

Я без лишних слов выдёргиваю сумку у него из рук.

— С меня довольно твоих оскорблений. Я ухожу с этого хребта, и на этом наши дороги расходятся. Если не хочешь, чтобы я воспользовалась своей смертельной магией, даже не пытайся меня остановить. На этот раз у тебя нет твоей проклятой цепи.

Он лишь спокойно скрещивает руки на груди.

— Меня это вполне устраивает. Не могу сказать, что удивлён тем, как легко ты отвернулась от звёзд. Особенно если учесть, что ты…

— …совсем на неё не похожа, — заканчиваю я за него, устало закатывая глаза. — Поверь, можешь не повторяться. Так что можешь и дальше гоняться за женщиной, которой, возможно, никогда не существовало.

Пока я иду к выходу из пещеры, кровь всё сильнее шумит в ушах. Я чувствую его взгляд между лопаток и не сомневаюсь, что он провожает меня глазами до самого выхода. Если я уйду сейчас, поручение Ордена будет провалено, и Верховная Суинврагеды едва ли простит мне возвращение без изгнанника. И всё же заставить себя остаться рядом с ним я уже не могу.

После этой ночи мысли наконец прояснились. Исчезло ощущение, будто меня разрывает в разные стороны, а вместе с ним рассеялись и последние сомнения. Я не хочу иметь ко всему этому никакого отношения. Не хочу день за днём идти рядом с изгнанником лишь затем, чтобы узнать его достаточно хорошо и однажды обратить его собственную душу против него самого, как того требует Орден.

Я хочу домой.

У самого выхода я невольно останавливаюсь и, оглянувшись через плечо, снова встречаюсь с ним взглядом. Он всё так же неподвижно стоит на прежнем месте, а в его глазах вновь застыла древняя тьма. И только сейчас я наконец понимаю то, чего раньше не замечала. Что бы ни случилось с ним прежде, для всего мира он навсегда останется изгнанником.

— Прощай, Талиесин Винн, — едва слышно шепчу я. — Молю наших мёртвых богов, чтобы мы больше никогда не встретились.

Фигуры возникают по обе стороны от входа в пещеру, словно вырастая из самого камня. Их серые плащи почти сливаются со скалами, а на шее у каждого темнеет клеймо предателя. Я не успеваю даже осознать, что происходит, как кто-то грубо заламывает мне руки за спину. В следующее мгновение железный канат туго обвивает тело, второй намертво стягивает ноги, и я оказываюсь полностью обездвижена прежде, чем успеваю сделать хотя бы один полноценный вдох.

Сердце грохочет в груди так сильно, что его удары заглушают все остальные звуки. Значит, Талиесин всё-таки ошибся. Следы были не просто свежими: мятежники уже знали, что мы вошли в пещеру, и всё это время терпеливо ждали, когда один из нас выйдет наружу. Я сама шагнула в расставленную ими ловушку, решив покинуть пещеру в одиночку. Если бы первым появился Талиесин, у них не осталось бы ни единого шанса застать его врасплох. Зная его, он скорее перебил бы всех до последнего, даже если бы вместе с ними пришлось убить и меня, чем позволил бы кому-либо встать у него на пути.

Вперёд выходит высокая эльфийка. Остальные почти незаметно расступаются перед ней, и этого оказывается достаточно, чтобы понять: именно она здесь главная. Крупные рыжие локоны рассыпаются по её плечам, ярко выделяясь на фоне бледно-серого плаща. Откинув ткань в сторону, она открывает рукоять меча на бедре, лениво проводит по ней длинным ногтем и только потом неторопливо окидывает меня взглядом с головы до ног, слегка приподняв бровь.

— Ты, должно быть, тот самый некромант, — произносит она, и её низкий голос перекатывается, словно отдалённый гром. — Признаться, я представляла тебя совсем иначе.

Я едва не спрашиваю, откуда ей известно, кто я такая, но её самодовольная улыбка ясно даёт понять, что прямого ответа всё равно не будет.

— Что вам от меня нужно?

В ответ её улыбка становится лишь шире.

— Скоро узнаешь.

В этот момент из пещеры выходит Талиесин. Одного взгляда на него достаточно, чтобы понять, каких усилий ему стоит сохранять самообладание. Меч уже обнажён, челюсть напряжена так сильно, что на скулах проступают желваки, а взгляд медленно скользит по лицам мятежников, будто он намеренно запоминает каждого из них. Даже если сегодня им удастся его одолеть, он уже запомнил каждого.

— Талиесин Винн, — почти ласково произносит эльфийка, поворачиваясь к нему. — Как мило, что ты всё-таки решил к нам присоединиться.

— Отпусти её, — спокойно, но без тени сомнения требует он.

— Отпустим, — невозмутимо отвечает она. — Но сначала нам нужно кое-что с тобой обсудить. Боюсь, нам пришлось позаботиться о небольшой гарантии твоего сотрудничества. — Её улыбка становится ещё шире. — Надеюсь, ты не станешь нас за это винить. Видишь ли, нам давно не даёт покоя твоя привычка расправляться с людьми при помощи льда.

— Тогда брать заложников было не самым разумным решением, — тихо отвечает он, и его голос больше напоминает сдержанное рычание.

— Мы не угрожаем тебе, — спокойно возражает она, переводя взгляд на меня. — Мы угрожаем ей.

Железный канат ещё сильнее впивается мне в рёбра, и воздух сам вырывается из лёгких прежде, чем я успеваю вдохнуть.

— И обещаю, наше предложение тебя заинтересует.

Его взгляд почти мгновенно находит меня. На одно едва уловимое мгновение в его лице мелькает что-то, чего я не успеваю разгадать, но уже в следующую секунду он снова переводит взгляд на эльфийку, и его глаза опасно сужаются.

— У тебя одна минута, чтобы всё объяснить. Если к концу этой минуты мне не понравится услышанное, лёд будет далеко не самым страшным, что вас ждёт.

По позвоночнику пробегает холодная дрожь. Мне трудно представить, что вообще может быть страшнее его льда.

— Мы знаем, что ты искал в этой пещере, — произносит эльфийка, намеренно повышая голос, и последнее слово эхом прокатывается по всему хребту. — Балладу.

Балладу… Балладу… Балладу…

Само это слово поднимается и опускается в воздухе, словно становится частью древней мелодии. В груди что-то болезненно сжимается, и я невольно вздрагиваю. Я не вспоминала о Балладе долгие годы. Более того, до этого самого мгновения даже не осознавала, что успела забыть о её существовании. Но стоит мятежнице произнести это слово, а эху подхватить и разнести его по скалам, как оно неожиданно сплетается с мелодией, которую Талиесин напевал прошлой ночью, и пробуждает во мне воспоминание, до сих пор скрывавшееся в самых глубоких уголках памяти.

Из груди вырывается судорожный вдох.

— Песня богов. Они пели её, когда ученик доказывал свою силу, а затем решали, достоин ли он нести в себе магию.

Все взгляды одновременно обращаются ко мне, и я почти физически ощущаю их тяжесть, точно такую же, как тяжесть бесчисленных осуждающих взглядов, под которыми мне приходилось жить в Каэр Драэн. Взгляд Талиесина обжигает сильнее остальных. На одно короткое мгновение в его лице мелькает удивление, но оно почти сразу исчезает, уступая место привычной ярости.

Мятежница подходит ближе, заслоняя меня от Талиесина, и принимается так внимательно изучать моё лицо, словно перед ней не человек, а нечто немыслимое. Похоже, сегодня на меня слишком часто смотрят именно так.

— Да, — тихо произносит она, наклоняясь ближе и будто принюхиваясь. — Неужели Орден теперь делится этим со своими марионетками?

Я спокойно выдерживаю её взгляд.

— Я не марионетка.

— От тебя пахнет Орденом, Суинврайг. И поверь, это вовсе не комплимент.

— Говори, чего вы хотите. Твоя минута почти истекла.

В голосе Талиесина звучит такая спокойная уверенность, что на мгновение почти забывается, кто здесь действительно распоряжается происходящим.

Мятежница ещё раз внимательно окидывает меня взглядом, словно надеясь разглядеть то, что до сих пор оставалось от неё скрыто, а затем вновь поворачивается к Талиесину.

— Мы забрали свиток. Точнее, ту его половину, что была спрятана здесь. Но нет, самого свитка при нас сейчас нет. — Она вызывающе вскидывает подбородок. — Пойдём с нами. Мы знаем, что вторая половина у тебя. Если соединить обе части, мы сможем восстановить Балладу целиком, вернуть богов и, если удача окажется на нашей стороне, вновь зажечь звёзды.

По рядам мятежников прокатывается волна возбуждённого шёпота. Кто-то согласно кивает, кто-то негромко вторит её словам, и на одно короткое мгновение кажется, будто одной лишь общей убеждённости достаточно, чтобы невозможное стало возможным.

Ещё несколько минут назад я без колебаний сочла бы их безумцами. Как свиток, а тем более песня, могут вернуть богов? Теперь же я уже не могу так легко отмахнуться от этой мысли. Где-то глубоко внутри живёт смутная уверенность, происхождение которой я не в силах объяснить. Баллада действительно важна. Так же как слова заклинаний управляют магией, Баллада тоже способна ею управлять, а её мелодия лишь делает эту силу ещё мощнее. Как именно это происходит, я пока не понимаю.

Выходит, мятежники и Талиесин всё это время двигались в верном направлении. Знает ли об этом Орден? Если знает, это меняет всё. Если же нет, последствия могут оказаться гораздо серьёзнее.

Внезапно шею обжигает жар там, где талисман впивается в кожу, словно сами мои мысли каким-то образом сумели привлечь внимание Ордена. Повинуясь инстинкту, я пытаюсь дотянуться до него, но тут же вспоминаю, что руки по-прежнему связаны. Жжение становится сильнее, кожа начинает нестерпимо зудеть, будто под ней пробуждается что-то живое, и это ощущение оказывается настолько мучительным, что мне приходится до боли стиснуть зубы, чтобы не вскрикнуть.

Однако уже в следующее мгновение жар бесследно исчезает. Талисман становится ледяным, а вместе с этим в сознании возникает совершенно иная мысль. Она приходит так внезапно и кажется настолько естественной, будто я знала её всегда, просто по какой-то причине не могла до неё добраться.

— Одной Баллады, даже полностью восстановленной, будет недостаточно, — медленно произношу я. — Вам нужно что-то ещё. Какой-то… артефакт?

Мятежница резко оборачивается ко мне, и между её бровей тут же залегает глубокая складка.

— Мы знаем это. Откуда ты это знаешь?

— Не знаю, — едва слышно отвечаю я.

— Она права. Вы знаете, как его найти? — спрашивает Талиесин из-за её спины, медленно опуская меч. Отведённая им минута давно истекла, но он по-прежнему ждёт ответа, и хотя внешне остаётся совершенно неподвижным, нетрудно заметить, что его терпение почти иссякло.

— Мы искали его, — отвечает мятежница, не сводя с меня пристального взгляда. — И чтобы добраться до него, нам понадобится твоя помощь. Возможно, и её тоже.

— Почему? — тихо спрашиваю я, уже заранее понимая, что ответ мне не понравится.

— Потому что Орден охраняет его уже многие десятилетия, — произносит она, и её губы медленно растягиваются в улыбке, в которой куда больше холодной хищной насмешки, чем веселья. — А чтобы добраться до него, нам придётся прорваться через них.