Мы могли бы развернуться и вернуться назад, но башня не сулила нам спасения, а другого пути попросту не было. Оставалось лишь идти вперёд и довериться судьбе, которая вела нас прямо к огненным птицам. Если верить легендам, эти создания скорее выклюют незваным гостям глаза, чем подпустят их к своим птенцам. За всю свою жизнь я не встречала никого настолько храброго или настолько безрассудного, чтобы отправиться на поиски их гнёзд.

— Я так понимаю, другого пути с этого хребта нет, — произношу я, изо всех сил стараясь сохранить спокойствие.

В ответ Талиесин лишь мрачно усмехается и указывает вниз. Далеко под нами Ядовитое море с неистовой силой швыряет волны о подножие утёсов, и одного взгляда достаточно, чтобы понять: если огненные птицы сочтут нас угрозой, именно там оборвётся наш путь.

— Просто держись позади меня, — спокойно говорит он. — Я постараюсь дать им понять, что мы не причиним вреда.

— Ну да, — бормочу я, переводя взгляд на дрожащую куницу, устроившуюся у него на плече. — Ты же у нас теперь заклинатель зверей.

— Мы с Брин уже очень давно вместе, — отвечает он, не пытаясь сказать что-либо ещё.

Мы продолжаем путь, осторожно ступая по узкому хребту. Рука Талиесина всё это время покоится на навершии меча, хотя я прекрасно знаю, что он никогда не обнажит его против огненной птицы. Когда-то эти создания были спутниками богов, сопровождали их в битвах и своим пламенем испепеляли древних врагов, превращая в пепел целые армии. Теперь они остаются последним напоминанием о мире, где сама земля была наполнена магией, поэтому считаются неприкосновенными для всех, кроме того человека из трактира.

Тропа постепенно уводит нас с вершины в небольшую впадину, укрытую от пронизывающего ветра. Здесь, вплотную к источенному солью камню, лежит огромное гнездо, свитое из длинных ветвей и бесчисленных прутьев. Оно занимает почти всю ширину тропы, а среди переплетённых веток белеют осколки разбитых яиц с бледной скорлупой, отливающей полированным золотом. На первый взгляд гнездо кажется пустым, но уже в следующее мгновение взгляд цепляется за неподвижный силуэт у самого края.

Там, свернувшись клубком, лежит одна-единственная огненная птица. Её глаза закрыты, грудь тяжело вздымается, яркие перья исполосованы кровью, а из глубокой раны на боку медленно сочится бледная желтоватая сукровица.

У меня невольно перехватывает дыхание, и прежде чем я успеваю осознать собственное движение, мои пальцы уже сжимают руку Талиесина.

— Это та огненная птица из трактира.

Он переводит взгляд на меня и на мгновение замирает под моим прикосновением, а затем снова смотрит на птицу. В его глазах мелькает что-то неуловимое, какая-то невысказанная мысль, и от этого у меня вновь перехватывает дыхание.

— Каковы шансы? — едва слышно произносит он.

Почему-то я сразу понимаю, что говорит он вовсе не об огненной птице, однако сколько ни пытаюсь, не могу догадаться, что именно он имеет в виду. Меня? Те сны? Какое отношение всё это имеет к происходящему, я понять не в силах.

— Я хочу помочь ей, — тихо говорю я.

Не дожидаясь ответа, я осторожно протискиваюсь мимо Талиесина и медленно подхожу к гнезду, не сводя глаз с раненой огненной птицы. Лишь оказавшись рядом, я понимаю, что её дыхание совсем не такое ровное, каким показалось издалека. Каждый вдох даётся ей с тяжёлым хрипом, больше похожим на предсмертный стон, и от этого у меня болезненно сжимается грудь. Даже без дара целителя ясно, что без помощи она долго не протянет.

Я осторожно перелезаю через край гнезда и, стараясь двигаться как можно тише, ступаю на хрупкое переплетение ветвей, которое едва слышно потрескивает под моим весом. Огненная птица даже не пытается поднять голову. Напротив, она словно ещё глубже оседает в гнезде, будто последние силы окончательно оставляют её и она медленно ускользает за грань жизни.

Я медленно протягиваю руки к огненной птице. Пальцы дрожат, а вместе с ними нарастает мучительное ощущение, что я всё-таки опоздала.

— Это необычайно скверная идея, — говорит Талиесин у меня за спиной. — Если другая огненная птица вернётся, пока ты в гнезде, они разорвут тебя в клочья. Даже мой лёд их не остановит.

Его голос словно доносится откуда-то издалека. Что-то гораздо более древнее и глубокое, чем разум или собственная воля, неудержимо влечёт меня вперёд. Осторожно коснувшись бока огненной птицы, я чувствую, что её перья удивительно мягкие и всё ещё сохраняют тепло, несмотря на холодный горный воздух.

И в тот же миг на меня обрушивается ощущение такой силы, словно тяжёлый молот с размаху врезается мне в грудь. Совсем рядом я ощущаю нечто тёмное и невидимое, будто сама смерть уже склонилась над своей добычей и медленно запускает в неё когтистые пальцы, пытаясь вырвать последние крупицы жизни. Я невольно отшатываюсь и жадно хватаю ртом воздух. За годы службы в Ордене мне довелось прикоснуться почти к полусотне мёртвых тел, но ничего подобного я не испытывала ни разу. Все они уже покинули этот мир, поэтому прежде мне никогда не доводилось чувствовать сам голод смерти.

К горлу подкатывает тошнота, и всё внутри восстаёт против происходящего. Это кажется неправильным. Противоестественным.

— Суинврайг? — обеспокоенно зовёт Талиесин.

— Она умирает. Я должна что-то сделать, — едва слышно отвечаю я, протягивая ему скованное запястье. Голос срывается почти на шёпот. — Сними с меня цепи.

К моему удивлению, он не спорит. Осторожно приподнимает мою свободную руку, вставляет ключ в замок, и уже через мгновение железные оковы с тихим звоном падают на прутья гнезда. Прохладный ветер касается освобождённой кожи, и это простое прикосновение приносит такое неожиданное облегчение, что на миг я едва не теряю связь с реальностью.

— Осторожно, — тихо предупреждает он.

Но мои руки словно перестают мне принадлежать. Они сами ещё крепче прижимаются к боку огненной птицы, и под ладонями я ощущаю слабый, сбивчивый стук её сердца. Что-то внутри откликается на магию, будто услышало давно забытый зов, и в следующее мгновение эта сила вспыхивает с такой яростью, что я невольно вскрикиваю. Вместе с ней приходит понимание. Оно рождается само собой, словно всегда было частью меня, и, каким бы безумным оно ни казалось, я уже знаю, что должна сделать.

— Эух умайт, — шепчу я. — Буддуголиаэт дрос варволаэт.

Победа над смертью.

Магия поднимается из самой глубины моего существа и мощным потоком перетекает через мои руки в тело огненной птицы. Её гул заполняет всё вокруг, сливаясь с рёвом ветра, гуляющего по хребту, и мне кажется, будто сам мир начинает трещать по швам. Я крепко стискиваю зубы и полностью отдаюсь этой силе, изо всех сил стараясь не отрывать ладоней от раненой птицы.

И в то же мгновение где-то глубоко внутри меня исчезает ещё одно воспоминание.

Боль от этой утраты пронзает душу так резко, словно в неё вонзается острое лезвие. Почти сразу её сменяет новая, ещё более мучительная вспышка, разрывающая голову изнутри так, будто чей-то меч пронзает мне череп. Ноги начинают дрожать, колени подгибаются, и я бессильно оседаю на переплетение прутьев. Даже сквозь эту агонию до меня всё же доходит страшная истина. Я не позволила тьме забрать огненную птицу, и теперь она обрушивает на меня свой гнев. Эта невыносимая боль, эта очередная потеря воспоминаний и есть цена, которую приходится платить.

От этого невозможно защититься. Никакие тренировки не способны подготовить к мгновению, когда магия требует платы не только плотью, но и душой.

Совсем рядом раздаётся жалобное шипение Брин, настолько пронзительное, что звук застревает у неё в горле. В следующее мгновение руки Талиесина обвивают меня сзади и крепко прижимают к груди, будто он действительно способен заслонить меня от самой смерти. Он держит меня так уверенно, словно уже делал это когда-то давно, а моё тело само льнёт к нему, будто помнит то, чего не помню я. Мир вокруг медленно меркнет, пока не остаются лишь его тепло, моя боль и отчаянное биение сердца.

И вдруг боль исчезает, словно тьма наконец отступает. Обессилев, я тяжело оседаю на Талиесина, и в этот миг уже не имеет значения ни то, что он мой враг, ни то, что Орден отправил меня сюда убить его. Кем бы ни был Талиесин Винн, он не идёт ни в какое сравнение с той призрачной тварью, что охотится за душами. И именно её гнев я только что навлекла на себя.

Дрожа всем телом, я медленно отстраняюсь и заглядываю ему в лицо. Он смотрит на меня с тревогой, но без удивления, словно давно знал, что всё закончится именно так.

— Ты знал, что это произойдёт, не так ли? — спрашиваю я дрожащим голосом.

Он медленно выдыхает, будто даже это короткое признание даётся ему нелегко.

— Да.

Я долго всматриваюсь в его лицо, пытаясь понять по нему то, о чём он упорно молчит.

— Расскажи мне всё, что ты от меня скрываешь.

Вместо ответа он лишь крепче притягивает меня к себе и прижимается подбородком к моей макушке, словно этот простой жест способен заменить любые слова. Меня окутывает терпкий аромат цветущей рябины, исходящий от его кожи, и он кажется таким мучительно знакомым, что сердце болезненно сжимается. Мне хочется оттолкнуть его, но тело словно перестаёт мне подчиняться. Вместо этого я закрываю глаза и ещё несколько долгих мгновений просто остаюсь в его объятиях, с трудом переводя дыхание сквозь спазм, сдавивший горло.

И впервые за всё это время я позволяю себе задуматься. Я слишком многого не помню. Что, если когда-то Талиесин был частью моей жизни? Что, если я действительно приходила в его сны?

Нет. Эта мысль вспыхивает в сознании с такой силой, что мгновенно заглушает все остальные. Я резко стискиваю зубы и отстраняюсь от него. Цепь в его руке тихо звякает, сразу напоминая о том, что он сделал. Стоит ей звякнуть, как он тоже замирает, будто этот звук возвращает его к тому самому мгновению. Его взгляд невольно опускается на моё освобождённое запястье, а на скулах заметно напрягаются желваки.

Он мне не друг. Он для меня никто.

Я поднимаюсь на ноги. Они дрожат и едва держат меня, но я всё равно заставляю себя выпрямиться.

— Мне нужно знать всё, что ты от меня скрываешь.

Он снова сжимает челюсть и ненадолго отводит взгляд, словно до последнего не решается заговорить, но спустя мгновение всё же сдаётся.

— Я не знаю, как ты приходила ко мне, — тихо говорит он, — но ты приходила. И не один раз. Сначала лишь затем, чтобы предупредить меня. Потом мы начали разговаривать. Ты рассказывала мне истории, и одна из них была об огненной птице, которую ты спасла. Точно так же, как спасла эту.

Он поворачивается ко мне, и его взгляд так пристально впивается в моё лицо, что у меня невольно перехватывает дыхание.

— Эта птица была очень важна для тебя. Ради неё ты была готова отправиться хоть на край света. Скажи, что ты этого не помнишь. Скажи, что это была не ты. Но, когда я смотрю на тебя сейчас, я вижу узнавание. Что-то внутри тебя откликнулось. Значит, память ещё не исчезла окончательно.

Слёзы катятся по моим щекам, а где-то глубоко в груди медленно разрастается глухая, ноющая пустота. Когда я наконец пытаюсь заговорить, приходится собрать остатки сил, чтобы вытолкнуть из себя хоть несколько слов.

— Я ни хрена не помню.

Он подходит ближе, осторожно стирает пальцем слезу с моей щеки и поднимает руку так, чтобы я увидела прозрачную каплю.

— Слёзы говорят совсем о другом.

— Тогда где моя огненная птица? Если она действительно была у меня, как ты говоришь, почему её нет рядом?

— Не знаю, — тихо отвечает он. — И поверь, я уже давно задаю себе тот же самый вопрос.

— Я чувствую её так ясно, словно она всё ещё часть меня. — Прижав ладонь к груди, я пытаюсь уловить это странное ощущение, которое не поддаётся объяснению. — Но внутри пустота. Я не помню ни её, ни всего, что с ней связано.

— После того, что ты только что сделала, ты, должно быть, потеряла ещё часть воспоминаний.

Его взгляд скользит мимо меня к огненной птице. Она спокойно дышит, и каждый её ровный вдох почему-то приносит моей истерзанной душе долгожданное облегчение.

— Мне всё равно, — шепчу я, чувствуя, как предательски дрожит голос. — Я должна была её спасти.

— Знаю, — отвечает он уже совсем мягко. — Потому что, даже потеряв память, ты не перестала быть собой. Только теперь я по-настоящему это понял.

Несколько долгих мгновений я молча всматриваюсь в его лицо, пытаясь найти в нём ответы, прежде чем всё же задаю вопрос, который всё это время не даёт мне покоя.

— Кто ты такой, Талиесин Винн? Ты не просто изгнанник, которого отверг Орден. Я чувствую, что ты скрываешь нечто куда более важное, но упорно отказываешься говорить мне правду.

Его губ касается странная, почти печальная улыбка.

— Я верну небо.

Несколько секунд я просто смотрю на него, не в силах осмыслить услышанное.

— Что это значит?

— Я собираюсь восстановить небо. Именно это я скрывал всё это время, хотя подозреваю, что Орден уже обо всём догадался. Поэтому они и отправили тебя за мной, потому что сделают всё возможное, лишь бы не дать мне довести начатое до конца.

Я медленно качаю головой, пытаясь примирить услышанное со всем, во что верила всю жизнь.

— Но Орден хочет вернуть звёзды. Нас всегда учили, что именно ради этого они ведут войну.

— Это вторая ложь, в которую тебя заставили поверить, Суинврайг. Когда небо снова наполнится звёздами, магия перестанет принадлежать Ордену и вновь станет свободной. Именно этого они боятся больше всего, потому что вместе с ней потеряют и свою власть.

Я до боли прикусываю внутреннюю сторону щеки, отчаянно цепляясь за всё, во что меня учили верить с самого детства. Голова становится тяжёлой, перед глазами на мгновение всё расплывается, словно я слишком долго не могла вдохнуть полной грудью. И всё же что-то внутри меня откликается на его слова. Орден действительно стремится подчинить магию своей власти, и я слишком хорошо испытала это на себе.

— Если всё это правда, — наконец произношу я, с трудом узнавая собственный голос, — тогда какое отношение ко всему происходящему имеют огненные птицы? Как со всем этим связан ты, твои сны и отступники, которые охотятся на нас? И почему я ничего не помню, если всё произошло совсем недавно? Ты правда думаешь, что Орден способен на такое?

Последние слова звучат почти как крик. Мне трудно поверить, что я произнесла их вслух, потому что усомниться в Ордене означает совершить измену, а даже допустить подобную мысль уже считается преступлением. Услышь это кто-нибудь, кроме Талиесина Винна, меня повесили бы в тот же день, когда я вновь ступила бы на землю Каэр Драэн.

И всё же я не могу в это поверить. Орден никогда не стал бы скрывать от меня нечто настолько важное, а ещё труднее представить, что они могли сознательно помешать возвращению звёзд.

Пусть звёзды никогда не будут забыты.

Но даже в собственных мыслях эти слова звучат неубедительно. Я снова и снова пытаюсь ухватиться хоть за что-нибудь, что могло бы опровергнуть сказанное Талиесином, заставляя себя вспомнить хотя бы один случай, когда Орден действительно пытался исцелить небо или вернуть миру то, что было безвозвратно утрачено. Но память упорно молчит.

Перед глазами всплывают лишь бесконечные поручения: выслеживать беглецов, разыскивать тех, кто уклонялся от призыва, охотиться на людей, которых подозревали в связях с мятежниками. Всё, что мне поручали, неизменно сводилось к одному — служить войне, которой, казалось, не будет конца. Сколько бы я ни перебирала сохранившиеся воспоминания, среди них не находится ничего, что говорило бы о попытках Ордена вернуть исчезнувших богов и звёзды, исцелить расколотое небо или хотя бы начать залечивать рану, оставшуюся после их исчезновения.

Любая подобная мысль ещё совсем недавно показалась бы мне кощунственной. Годы обучения должны были задушить её ещё до того, как она успела бы оформиться, однако этого не происходит. Она остаётся внутри, медленно набирает вес и всё сильнее давит на убеждения, которые всю жизнь казались мне непреложной истиной.

Если Талиесин говорит правду и Орден действительно ничего не сделал, чтобы восстановить небо, тогда ради чего я жила все эти годы, постепенно теряя саму себя? Почему теперь мне кажется, что всю жизнь я гналась за призраками?

И всё же остаётся ещё одна возможность. Что, если вместе со многими другими воспоминаниями исчезли и те, что рассказывали о том, как Орден действительно пытался спасти этот мир?

Далёкий раскат грома прорезает шум, не смолкающий у меня в голове, и я невольно поднимаю взгляд, встречаясь глазами с Талиесином. В его взгляде столько спокойствия и молчаливого участия, что я невольно чувствую облегчение, хотя не хочу себе в этом признаваться. Я не должна верить ни единому его слову. Разумеется, он станет обвинять Орден, ведь именно они разрушили его жизнь, сослали сюда и отрезали от всего остального мира.

Я снова убеждаю себя, что он всего лишь пытается помешать мне исполнить то, ради чего я сюда пришла, однако эта мысль никак не согласуется с тем, что происходит у меня на глазах. Если бы он действительно хотел меня остановить, то давно нашёл бы способ сделать это, причём куда более жестокий, чем просто лишить меня возможности пользоваться магией с помощью железных цепей.

Будто угадав ход моих мыслей, он без единого слова размахивается и швыряет цепь с утёса. Она с грохотом ударяется о скалы, ещё долго звенит, перекатываясь по камням, а затем исчезает где-то далеко внизу среди бушующих волн. Я молча провожаю её взглядом, не переставая удивляться, потому что именно этого поступка ожидала от него меньше всего.

— Зачем? — тихо спрашиваю я.

— Потому что я знаю, как сильно ты ненавидишь цепи, — едва слышно отвечает он. — Только не заставь меня пожалеть, что я от неё избавился.

Сердце начинает биться так сильно, что каждый удар отдаётся в висках. Почти не осознавая собственных действий, я медленно поднимаю руку и осторожно касаюсь его шеи. Он не вздрагивает и даже не думает отстраняться. Напротив, продолжает спокойно смотреть мне в глаза так, словно ждал этого прикосновения и теперь хочет показать, что не боится меня, даже если я решу обратить свою силу против него.

Его кожа оказывается неожиданно тёплой и мягкой, и меня вдруг охватывает странное желание обхватить ладонью его шею целиком вовсе не для того, чтобы произнести смертельное заклинание, а лишь затем, чтобы почувствовать под пальцами ровные удары его пульса, ощутить, как при каждом вдохе и каждом глотке движется его горло. Я невольно сглатываю, провожу языком по пересохшим губам, а взгляд сам собой скользит от сильного изгиба его шеи к широким плечам. Кровь шумит в ушах и горячей волной разливается по всему телу, постепенно вытесняя остальные мысли, пока в какой-то миг мне не начинает казаться, что кроме нас двоих вокруг больше ничего не существует.

Но внезапный раскат грома вновь разрывает небо, и наваждение исчезает так же быстро, как возникло. Я поспешно отдёргиваю руку, чувствуя, как лицо заливает жар, и она бессильно опускается вдоль тела именно в тот миг, когда мы одновременно произносим:

— Нам нужно идти.

Я невольно улыбаюсь, и Талиесин отвечает едва заметной улыбкой, однако она исчезает почти сразу. Его взгляд становится настороженным, глаза широко распахиваются, он резко хватает меня за руки и одним движением отводит себе за спину, одновременно потянувшись другой рукой к рукояти меча. Позади него огненная птица медленно поднимается из гнезда, широко расправляя огромные крылья. Из уголков её клюва вырываются языки пламени, а воздух прорезает такой пронзительный клёкот, что в ушах начинает звенеть.

В следующее мгновение она срывается вниз по склону хребта, превращаясь в стремительный вихрь из огня и перьев. Я выскальзываю из-за спины Талиесина и бросаюсь к самому краю гнезда. Пальцы до боли впиваются в острые ветви, пока я, перегнувшись над пропастью, неотрывно слежу за её полётом. Одно бесконечно долгое мгновение птица стремительно падает вниз, затем цепляется когтями за отвесную скалу, на миг замирает и почти сразу исчезает в узкой расщелине.

Я ещё долго всматриваюсь ей вслед, чувствуя, что сердце всё ещё бешено колотится, а пальцы всё крепче стискивают хрупкие прутья гнезда.

— Как думаешь, она злится на меня за то, что я не позволила смерти забрать её? — тихо спрашиваю я, вспоминая слова Осиана.

Талиесин опускается рядом, упираясь одним коленом в край гнезда, некоторое время молча смотрит на расстилающийся далеко внизу мир и лишь потом негромко отвечает:

— Нет. Мне кажется, она хочет, чтобы мы последовали за ней.