Дверь тихо щёлкает, когда Талиесин закрывает её за собой. Я пересекаю комнату, ощущая, как холодный камень обжигает босые ступни, задвигаю тяжёлый засов и на несколько мгновений замираю, не сводя яростного взгляда с двери. Всю жизнь меня успокаивало одно-единственное знание: смерть любого врага зависела всего от одного прошептанного слова. Моя магия была последним средством, к которому я прибегала лишь в безвыходной ситуации, но распоряжаться ею могла только я. Теперь же Талиесин лишил меня и этого. Если тот, кто скрывается за дверью, ворвётся внутрь, я больше не смогу себя защитить.

Из-за двери доносится звон стали, и я вполголоса выругиваюсь. Почему этот ублюдок не использует свою силу? Неужели он действительно решил обречь нас обоих на смерть? Когда врага можно сковать морозом и покрыть его кожу льдом, который рассыплется на осколки, в клинках нет никакой необходимости. Если только железо подавляет его магию так же, как подавляет мою. Неужели наши силы гораздо больше похожи, чем мне казалось? Теряет ли он часть себя всякий раз, когда призывает лёд? Похоже, именно так и есть, иначе трудно объяснить, почему он настолько неохотно прибегает к своему дару. Я цепляюсь за эту мысль. Возможно, однажды мне удастся обратить это знание против него, хотя пока я даже не представляю, каким образом. Но сначала нужно пережить сегодняшнее нападение.

Я быстро обвожу комнату взглядом. Каменные стены, запылённые углы, тяжёлая мебель… Ничего. И только у камина замечаю кочергу, прислонённую к очагу. Подхватив кочергу, я прикидываю её вес в руке. До меча ей далеко, но сейчас выбирать не приходится. Затем мой взгляд останавливается на кресле у очага, и я, собравшись с силами, подтаскиваю его к двери, сооружая жалкое подобие баррикады. Она никого не остановит, но, возможно, выиграет для меня хотя бы несколько драгоценных мгновений.

Сжимая кочергу, я прячусь за тяжёлым гобеленом и прислушиваюсь, наблюдая, как по каменным стенам медленно скользят дрожащие тени. Сквозняк раскачивает оконные стёкла, отчего одинокий подсвечник с грохотом катится по полу, а почти сразу вслед за этим вновь раздаётся звон стали, на этот раз совсем рядом, настолько близко, что становится ясно: бой идёт прямо за дверью. Я ещё сильнее вжимаюсь в плотную ткань гобелена, стараясь дышать медленно и почти бесшумно, пока глухие удары металла, тяжёлое дыхание, сдавленные стоны и редкие ругательства эхом разносятся по башне, а мои пальцы так крепко стискивают кочергу, что костяшки начинают белеть.

В следующее мгновение дверь содрогается от мощного удара и с оглушительным треском распахивается внутрь. Кресло, которым я пыталась её подпереть, отлетает через всю комнату, разбрасывая вокруг щепки, и сердце начинает бешено колотиться, хотя времени поддаться страху уже не остаётся. Отбросив гобелен, я изо всех сил взмахиваю кочергой, и железо с глухим ударом врезается в человеческое тело. Нападавший хрипло вскрикивает от неожиданности, пошатывается и делает шаг назад, и только теперь я могу как следует его рассмотреть.

Передо мной стоит человек с абсолютно чёрными, пустыми глазами. Мантия Ордена свободно висит на его исхудавшей фигуре, ещё сильнее подчёркивая болезненную худобу.

Не позволяя ему опомниться, я использую инерцию разворота и снова замахиваюсь кочергой, рассчитывая сбить его с ног, но в последнее мгновение он вскидывает руку и перехватывает железный прут всего в нескольких дюймах от своей шеи. Кочерга дрожит в его хватке, и только сейчас я понимаю, какой чудовищной силой он обладает. Вся сила моего удара гаснет в одно мгновение, а вместе с ней по телу медленно расползается липкий холод страха.

— Изгнанник должен умереть, — шипит он. Пот струится по его лицу, каждое слово даётся с таким трудом, будто причиняет ему невыносимую боль, а грудь тяжело вздымается, пока он судорожно втягивает воздух. — И ты тоже.

Я ещё крепче стискиваю кочергу, изо всех сил стараясь сохранить ровное дыхание, несмотря на сердце, которое отчаянно колотится в груди.

— Почему? Кто ты? Чего вы хотите?

Он медленно поднимает взгляд к потолку, словно обращается вовсе не ко мне, а к кому-то незримому над нами.

— Ты несёшь то, что осталось, и это должно быть уничтожено прежде, чем оно пробудится.

— Я несу то, что осталось? Ты имеешь в виду… магию?

Я никак не могу понять, зачем её уничтожать. Все, даже наши самые заклятые враги, мечтают о том, чтобы магия вернулась вместе со звёздами, нашими мёртвыми богами, и всем тем, что было утрачено. Орден пришёл в восторг, когда нашёл меня, совсем ещё ребёнка, в котором сохранилась крошечная частица силы, которой когда-то владел весь наш народ. За всю свою жизнь я ни разу не слышала, чтобы кто-то говорил о необходимости уничтожить эту магию, даже те, кто боялся меня больше всего.

В глазах отступника вспыхивает странный огонь.

— Когда мы предадим тьму могиле, свет возродится.

Он стремительно отбрасывает кочергу в сторону и одновременно прижимает холодное лезвие к моей шее, но я успеваю вцепиться ему в горло почти в то же мгновение, и железные цепи на моих запястьях с оглушительным звоном ударяются друг о друга, раскатываясь по комнате подобно грому. Его глаза широко распахиваются от неожиданности.

— Марволаэт, — выплёвываю я.

Но, конечно, ничего не происходит. Проклятые железные цепи заперли в клетке зверя, живущего внутри меня, и теперь он мечется, рычит и рвётся наружу, пока внутри меня всё сильнее бушует ярость, словно пламя, которое вот-вот вырвется на свободу.

Удивление исчезает с его лица почти мгновенно, уступая место медленной, самодовольной улыбке.

— Железо, выкованное в землях людей, станет гибелью проклятых. — Его взгляд неторопливо скользит к лезвию кинжала. — Угадай, откуда он.

Он говорит об островах людей? Если так, то каким образом железная сеть оказалась в руках Ордена? Эльфы никогда не сотрудничали с людьми, и я ни разу не слышала, чтобы хоть кто-нибудь из них ступал на наш континент, не говоря уже о том, чтобы свободно ходить по улицам Каэр Драэна и торговать своими товарами.

Впрочем, задать этот вопрос я уже не успеваю. Талиесин оказывается у него за спиной так неожиданно, словно возник из ниоткуда, и в следующее мгновение остриё его меча проходит насквозь через череп отступника. Горячая кровь брызжет мне в лицо, его горло выскальзывает из моей хватки, и безвольное тело тяжело оседает на каменный пол.

Несколько долгих мгновений я даже не осознаю, что больше его не держу. Пальцы всё ещё остаются согнутыми, будто продолжают сжимать его шею, и только глухой удар тела о камень возвращает меня к реальности. Я молча смотрю, как кровь медленно вытекает из пробитого черепа и тёмной лужей растекается по полу. Даже после смерти его глаза ничуть не изменились, оставаясь такими же пустыми, широко раскрытыми и чёрными, как сама ночь.

И всё же я жива. Всё ещё дышу.

— Ты ранена, — хрипло говорит Талиесин, прижимая ткань к моей шее.

Я вскидываю на него взгляд. Он стоит так близко, что я отчётливо чувствую запах древесного дыма, глубоко въевшегося в его одежду.

— Что?

— Его лезвие всё-таки задело тебя. — Его взгляд быстро скользит по моему лицу и останавливается на глазах. — Ты в порядке? Что он тебе сказал?

Я невольно сглатываю, и только тогда чувствую резкую боль в горле. Должно быть, кинжал всё-таки рассёк кожу в тот миг, когда Талиесин нанёс удар, но я этого даже не заметила, слишком поглощённая словами отступника и попытками понять, что они могли означать. Возможно, ничего. Возможно, это был всего лишь бессвязный бред фанатика.

И всё же где-то глубоко внутри я чувствую, что в его словах есть доля правды.

— Он сказал, что мы должны умереть, потому что несём то, что осталось, и что, если нас убить, свет вернётся. — Я невесело усмехаюсь. — Думаю, он говорил о звёздах.

Я жду, что на его лице мелькнут удивление, тревога или хотя бы сомнение, но он лишь мгновенно мрачнеет.

— Пока он пробирался сюда, ещё двое пытались отвлечь меня. Кто-то должен был рассказать отступникам о тебе.

Я непонимающе хмурюсь.

— Хорошо, но разве ты не слышал, что я сказала? Эти люди верят, что, убив нас, смогут вернуть звёзды.

— Я услышал. Сейчас важнее другое. — Он запускает пальцы в волосы, всё ещё влажные после бури. — Кажется, я понял, как они сюда проникли. У подножия утёса есть проход, соединённый с материком туннелем. Его иногда затапливает, поэтому я не думал, что кто-нибудь вообще знает о его существовании, а уж тем более рискнёт воспользоваться этим путём.

— Почему? — настороженно спрашиваю я.

— Его может полностью затопить.

Узел тревоги медленно сжимается у меня в груди.

— Понятно. Значит, когда ты сказал, что утром мы оценим наши возможности…

— Я говорил именно об этом туннеле, на случай если мост окажется полностью разрушен, — спокойно отвечает он.

Я устало тру глаза, и усталость наваливается на меня тяжёлой волной. Казалось бы, после всего случившегося я должна испытывать страх или хотя бы тревогу, но вместо этого меня охватывает странное оцепенение, приглушая все чувства. Я даже не вздрагиваю, когда Талиесин осторожно подводит меня к очагу и усаживает в кресло, то самое, которое я так и не успела использовать для баррикады.

— Отдохни здесь. Брин побудет с тобой.

Через мгновение Брин запрыгивает ко мне на колени. Я рассеянно глажу Брин по мягкой шерсти, не отрывая взгляда от мерно пляшущего в камине пламени. Усталость постепенно берёт верх, тяжестью ложится на веки, проникает в каждую мышцу и медленно заполняет всё тело. Я чувствую, как проваливаюсь в темноту, и на этот раз уже не пытаюсь этому сопротивляться.

Я просыпаюсь с ощущением, будто за ночь всё моё тело одеревенело: каждая мышца ноет от напряжения, а шея затекла так сильно, что малейшее движение отдаётся болью. Разлепив опухшие после сна глаза и увидев перед собой давно остывший очаг, я не сразу понимаю, где нахожусь и почему на моих ногах оказались чужие серые шерстяные носки. Лишь несколько секунд спустя память обрушивается на меня сплошной лавиной, и я со стоном откидываю голову на спинку кресла. Сон закончился, но кошмар никуда не исчез.

Впрочем, носки так и остаются загадкой. Они явно не мои. Прошлой ночью я дралась с отступником босиком и до сих пор отчётливо помню, как его кровь медленно растекалась по каменному полу, подбираясь к моим ногам. Неужели Талиесин надел их на меня, пока я спала? На миг внутри становится теплее, но я тут же заставляю себя забыть об этой мысли. Неважно, надел он на меня эти носки или нет. Цепи по-прежнему сковывают мои запястья. Нахмурившись, я прослеживаю взглядом тяжёлые звенья до того места, где они закреплены на кресле, словно опасного зверя посадили на цепь, избавив тюремщика от необходимости сторожить его постоянно. А если он не караулит меня сейчас, значит, спит и, возможно, даже не заметит, как я двигаюсь.

Сердце начинает биться быстрее. Если сон Талиесина достаточно крепок, у меня, возможно, всё-таки есть шанс выбраться отсюда даже с цепями на руках. Задержав дыхание, я осторожно наклоняюсь в сторону, выглядывая из-за высокой спинки кресла. Гобелен полностью скрывает кровать, но больше ему прятаться негде. Я ищу глазами Брин, надеясь хотя бы по ней понять, где он, однако в комнате нет ни единого признака жизни. Если куница всё ещё здесь, значит, она рядом с Талиесином. Мне хочется верить, что она просто ушла охотиться на мышей или на любую другую мелкую добычу.

Мой взгляд вновь опускается на цепь, которой я прикована к креслу. Он закрепил её всего одним грубым узлом, и теперь я понимаю, что узел выглядит скорее небрежным, чем по-настоящему надёжным. Во мне осторожно просыпается надежда. Возможно, выбраться отсюда всё-таки не так невозможно, как казалось ещё вчера.

Пальцы начинают дрожать, пока я медленно, звено за звеном, высвобождаю цепь, изо всех сил стараясь не позволить металлу зазвенеть. Каждое едва заметное движение кажется мне оглушительным, хотя вокруг стоит такая тишина, что я слышу лишь собственное дыхание. Наконец цепь соскальзывает с крепления и тяжело ложится мне в ладони, а я тут же прижимаю её к груди, словно одного случайного звона достаточно, чтобы всё рухнуло.

Замерев, я почти перестаю дышать и долго прислушиваюсь, но в комнате ничего не меняется. Ни единого звука. Ни малейшего движения. Понимая, что другого такого шанса может уже не быть, я медленно поднимаюсь на ноги, не сводя глаз с гобелена, за которым должна находиться кровать. За гобеленом по-прежнему царит тишина, и, больше не решаясь медлить, я осторожно направляюсь к двери.

Сделав всего несколько шагов, я чувствую, как меня почти сразу останавливает настойчивый внутренний голос. Доставить восставшего из мёртвых Талиесина Ордену — единственный способ освободить Осиана, и, возможно, другого шанса подобраться к нему настолько близко, чтобы сомкнуть пальцы на его горле и произнести заклинание, у меня уже не будет. Но прежде необходимо избавиться от цепей, потому что, пока они остаются на мне, моя магия бесполезна.

Я могла бы забрать свой кинжал, незаметно спуститься на другой этаж, где он меня не услышит, разбить железо, а потом вернуться обратно ещё до того, как он проснётся.

Нет. Ничего из этого не выйдет. Я слишком мало знаю о Талиесине и понятия не имею, сколько продлится его воскрешение. Неделю? Несколько дней? Или ещё меньше? Возможно, этого времени хватило бы, чтобы увести Осиана подальше от Ордена… но что делать потом?

От страха становится трудно дышать, а в глазах начинает щипать от подступающих слёз.

Я больше не понимаю, что делаю. Ещё два дня назад… или уже три?.. мне казалось, что я знаю этот мир и своё место в нём. Он никогда не был идеальным, но в нём всё было понятно и привычно. Теперь же кажется, будто меня выбросили в чужую реальность, где привычные законы больше не действуют, а всё, во что я верила всю жизнь, внезапно перевернулось с ног на голову.

Хуже всего то, что где-то глубоко внутри меня живёт часть, которую я отчаянно пытаюсь заставить замолчать и которая вовсе не хочет возвращаться в Каэр Драэн. Именно она боится, что Талиесин всё-таки сказал правду, что в тот самый миг, когда я переступлю городские ворота, Орден окружит меня, схватит и уведёт, а Осиана я больше никогда не увижу, как бы ни пыталась его спасти. Возможно, это случится, даже если я выполню всё, чего они от меня требуют.

Я так крепко стискиваю цепь, что звенья больно впиваются в ладонь. Нет. Я просто слишком близко приняла его слова к сердцу.

С усилием прогнав эту мысль, я осторожно направляюсь к гобелену. Талиесин наверняка не расстаётся с оружием даже во сне, а значит, оно должно быть где-то рядом.

Я медленно огибаю тяжёлую ткань, и взгляд сразу устремляется к кровати. Несколько долгих мгновений я просто смотрю на неё, не в силах понять, что именно кажется мне неправильным. Покрывала лежат ровно, словно к ним никто не прикасался, а на подушке нет ни единой серебристой пряди.

Лишь спустя мгновение до меня доходит, что кровать пуста. Талиесина здесь нет.