Гибкое существо бесшумно приземляется между нами. Оно не больше кошки, но в каждом его движении чувствуется настороженная уверенность хищника. Богатая каштановая шубка поблёскивает в свете свечей, и лишь яркий красный полумесяц на горле нарушает её однотонный окрас. Прищурившись, зверёк внимательно изучает меня, ловя глазами отблески пламени, затем замирает, лениво подёргивая хвостом, словно решает, есть ли мне место в этой комнате. В следующее мгновение он без всякого предупреждения бьёт лапой по моему сапогу, оставляя на коже сапога тонкие царапины. Я невольно вздрагиваю и отступаю на шаг, а куница довольно урчит, неторопливо обходит вокруг ног Талиесина, устраивается рядом с ним и продолжает неотрывно наблюдать за мной.

— Куница, — говорит Талиесин так, будто этим объясняется абсолютно всё. — Она опрокинула со стола свою миску с водой. Именно этот шум ты и слышала.

— Куница, — повторяю я, не сводя взгляда со зверька. — И она твоя… питомица?

— Брин живёт здесь вместе со мной, но, думаю, она смертельно оскорбилась бы, если бы кто-нибудь назвал её питомцем. — Он негромко усмехается, и этот неожиданно тёплый смех почему-то заставляет моё сердце забиться быстрее.

Я заставляю себя не обращать внимания на собственную реакцию и возвращаю разговор к тому, что действительно важно.

— Но следы оставила не она.

— Если бы в башне до сих пор скрывался кто-то чужой, Брин уже успела бы пустить в ход когти. — Он кивает на поцарапанные носы моих сапог.

— Пожалуй, в этом есть смысл. — Я ещё раз медленно обвожу взглядом комнату, всё сильнее ощущая неловкость. — Как думаешь, за чем они приходили?

— Им было нужно то, что хранится в моём сундуке.

Мой взгляд сам собой обращается к дальнему углу комнаты. Сундук исполосован глубокими бороздами вдоль стыков, словно кто-то отчаянно пытался вскрыть его когтями, однако все три тяжёлых замка так и остались нетронутыми. Вокруг на полу темнеют капли крови, и кажется, будто незваного гостя остановили прежде, чем он успел добраться до содержимого. Судя по всему, это сделал кто-то с острыми когтями, а Брин, довольно урча рядом, лишь подтверждает мою догадку.

Талиесин опускается перед куницей на колени и принимается ласково почёсывать её под подбородком, что-то едва слышно нашёптывая. До меня отчётливо доносятся слова: «Какая же ты умница».

Я молча наблюдаю за этой сценой, всё больше теряясь в попытках примирить увиденное с тем человеком, которого успела узнать. Тот, кто способен одним движением руки превратить плоть и кости в кровавое месиво, сейчас разговаривает с маленькой куницей с такой искренней нежностью, словно для него не существует существа дороже неё.

Старые легенды гласят, что куницы охраняют тайны пограничных земель и сторонятся всякого, кто носит меч. Они яростно кусаются, если их обидеть, отчаянно пускают в ход когти, почувствовав угрозу, но ради тех, кого считают своими, готовы идти хоть на край света. Видеть Талиесина на коленях рядом с Брин, слышать, как ласково он разговаривает с ней, значит неожиданно увидеть ту сторону его натуры, о существовании которой никто бы и не подумал. Уж точно не я.

Но уже в следующее мгновение память возвращает меня к тому, как я здесь оказалась. Он может сколько угодно заботиться о своей кунице, однако это ничуть не меняет того, что именно он притащил меня в эту проклятую башню в цепях.

— Что у тебя в сундуке? — спрашиваю я, стараясь, чтобы голос звучал спокойно.

Он едва заметно напрягается и поднимает на меня взгляд.

— Пока я не готов делиться этим с незнакомкой.

Я с трудом удерживаюсь, чтобы не закатить глаза.

— Значит, ты всё-таки отказался от своей истории о том, что я годами приходила к тебе во снах?

— Женщина из моих снов никогда не позволила бы Ордену решать за себя и уж точно не посмотрела бы на гобелен так, словно перед ней оказалось что-то непристойное. — Он медленно поднимается на ноги, и руки тяжело опускаются вдоль тела. — У женщины из моих снов всегда было собственное мнение. Похоже, ты действительно оказалась права. Это была не ты.

По коже медленно разливается горячее, колкое раздражение.

— Не смей намекать, будто я какая-то марионетка. Ты понятия не имеешь, через что мне пришлось пройти.

Он вздрагивает, и его челюсть напряжённо сжимается, словно мои слова попали в цель.

— Я…

— Думаешь, я бездумно подчиняюсь? Что беспрекословно выполняю всё, чего требует Орден? — Я делаю шаг к нему, больше не пытаясь сдерживать вспыхнувшую ярость. — Ты хоть представляешь, через что мне пришлось пройти, сколько решений принять и чем пожертвовать, чтобы просто остаться в живых?

Теперь он действительно смотрит на меня. Не скользит взглядом мимо, не уходит в себя, а впервые смотрит по-настоящему, и я замечаю, как напряжение в его плечах едва заметно ослабевает.

— Если ты не подчиняешься им безоговорочно, тогда почему ты здесь?

Я невесело усмехаюсь.

— Здесь? Я здесь потому, что они не оставили мне другого выбора. Потому что хотят держать меня под своим контролем. Потому что угрожали единственному человеку, которому я небезразлична. — Пальцы сами собой сжимаются в кулаки, и ногти больно впиваются в ладони. — Так скажи мне, делает ли это меня марионеткой или всего лишь человеком, который пытается выжить в мире, где выбора попросту нет?

Слова вырываются сами собой, прежде чем я успеваю их остановить. Они слишком долго были заперты внутри, слишком долго рвались наружу, и теперь кажется, будто грудная клетка вот-вот не выдержит этого напора. Талиесин не отводит взгляда. Его холодные, непроницаемые глаза по-прежнему прикованы ко мне, и под этим взглядом стены, которыми я столько времени закрывалась от правды, начинают давать трещину.

— Я… я терпеть не могу их правила, — шепчу я, продолжая говорить, несмотря на ужас от собственного признания. — Ненавижу, что они заставляют меня пользоваться моей магией, хотя каждый раз я словно теряю часть себя.

Вот и всё. Я сказала слишком много.

Стиснув кулаки, я отворачиваюсь и подхожу к маленькому окну. Дождь барабанит по стеклу, ветер сотрясает старую раму, и этот грохот почти заглушает беспорядочный стук моего сердца. Никогда прежде я не чувствовала себя настолько потерянной, настолько разрываемой сомнениями в том, что должна делать. Зачем я вообще всё это сказала?

Орден защищает мир. И я искренне верю, что их дело правое.

И всё же я обязана им всем. Они приютили меня, когда у меня не осталось ничего, даровали мне свою магию, которая не разъедает мою душу так, как собственная. Они кормят меня, одевают, а Серен даже приняла меня в ближний круг, хотя большинство остальных по-прежнему смотрят на меня с плохо скрываемым отвращением. Но это не отменяет правды. Они держат меня под своим контролем, раз за разом отправляют на задания, никогда не принимая отказа, прекрасно зная, насколько многим я им обязана, и без стеснения этим пользуются.

А ещё есть Осиан.

Я закрываю глаза.

Он нуждается во мне.

— Выход есть, Суинврайг, — тихо говорит у меня за спиной Талиесин.

Я вздыхаю, и в груди снова разливается знакомая боль. Каждый раз вместе с ней возвращается одно и то же чувство, будто я собственными руками навсегда запираю правду внутри себя, прячу её так глубоко, что никто и никогда не сможет до неё добраться. Даже я сама.

— Выхода нет. Дело не только во мне.

Между нами ненадолго повисает тишина, а затем Талиесин негромко спрашивает:

— Дело в твоём напарнике, Осиане? Они что-то с ним сделали?

От неожиданности я резко оборачиваюсь.

Пока я стояла у окна, Талиесин успел разжечь огонь в очаге. Пламя неровно скользит по его обнажённой груди, подчёркивая густую сеть шрамов. Одни почти исчезли, побледнев настолько, что им, должно быть, уже много лет. Другие, напротив, выглядят совсем свежими: воспалёнными, ещё не успевшими как следует затянуться, словно появились только вчера.

Я не нахожу слов. Ненавижу себя за то, что продолжаю смотреть на него, но взгляд всё равно не отвести.

Тем временем Талиесин стягивает промокшую тунику и небрежно бросает её себе под ноги. Брин тут же бросается к ней, словно перед ним не мокрая одежда, а новая игрушка, принимаясь возиться с тканью и довольно урчать.

— Ну? — напоминает он.

Я чувствую, как щёки начинают гореть.

— Откуда ты знаешь, кто такой Осиан?

— Ты сама мне о нём рассказала.

Он достаёт из открытого шкафа сухую тунику, надевает её, скрывая под тканью рельефную грудь, испещрённую шрамами, затем берёт ещё одну тунику и штаны и бросает их мне. Ткань такая мягкая, что в моих влажных руках кажется почти невесомой.

— Подумал, ты захочешь переодеться. Выглядишь замёрзшей.

«Замёрзшей» — слишком слабое слово. Кожа уже отливает синевой, пальцев на ногах я почти не чувствую, а холод пробрал до самых костей и никак не хочет отпускать.

Я крепче прижимаю к себе сухую одежду.

— И как, по-твоему, я должна переодеться в цепях?

— Я сковал только одно запястье. Справишься.

Он коротко кивает и выходит за дверь. Брин сразу семенит следом, оставляя меня одну.

Спрятавшись за гобеленом, я снимаю промокший плащ, затем тунику, и с каждым сброшенным слоем одежды понемногу уходит накопившаяся за дорогу усталость. Когда я надеваю сухие вещи, тепло медленно разливается по телу, постепенно возвращая чувствительность озябшим рукам и ногам. Я закрываю глаза и глубоко вздыхаю. Впервые за много часов становится легче, и вместе с холодом понемногу отступает чувство, что мне больше некуда бежать.

Но облегчение длится недолго. Почти сразу меня вновь охватывает ужас от собственного признания. Конечно же, я не ненавижу Орден. Я ненавижу лишь то, что они порой вынуждают меня делать. Хуже всего то, что мои слова вполне можно принять за измену. Я никогда не осмелилась бы сказать ничего подобного в Каэр Драэне, даже Осиану, и до сих пор не понимаю, почему вообще заговорила.

Оставшись одна, я вновь ловлю себя на том, что взгляд невольно возвращается к гобелену с ярким закатным небом. Мне тоже хотелось бы уметь так же искусно запечатлевать увиденное, но всякий раз, когда я всё-таки решалась взять в руки карандаш, получались одни бессмысленные каракули.

«Когда-нибудь», — мелькает мысль, но я тут же обрываю её. Никаких «когда-нибудь». Мне страшно даже представить, что сделает Орден, если узнает, что я хотя бы однажды позволила себе рисовать.

И это уже слишком много изменнических мыслей для одного дня.

Выйдя из-за гобелена, я сразу замечаю в углу сундук, тот самый, который Талиесин с такой яростью пытался защитить. Несколько мгновений я колеблюсь, но любопытство всё-таки берёт верх, и я медленно подхожу ближе. Цепи тихо позвякивают при каждом шаге.

Сундук заперт, чего, впрочем, и следовало ожидать. И всё же я опускаюсь на корточки и пробую приподнять крышку, словно скованные руки всё-таки сумеют сделать то, что не удалось даже тому, кто когда-то оставил на ней глубокие борозды. Но крышка остаётся неподвижной. Со вздохом я откидываюсь на пятки, чувствуя, как внутри медленно нарастает раздражение. Что бы ни скрывалось в этом сундуке, Талиесин сделал всё, чтобы никто не смог заглянуть внутрь.

Оставив бесполезные попытки, я возвращаюсь к очагу и устраиваюсь в кресле, вытянув босые ноги к огню. За окнами по-прежнему бушует буря. Дождь с силой хлещет по стёклам, ветер завывает так, словно вокруг дома мечется целая стая диких зверей, и с каждой минутой всё труднее избавиться от ощущения, что эта непогода никогда не закончится. Стоит только подумать, что я заперта здесь и не могу уйти, как по телу пробегает неприятная дрожь, ведь даже когда буря наконец утихнет, выбраться отсюда всё равно не получится. Я подтягиваю колени к груди и безмолвно прошу звёзды указать мне путь.

Спустя некоторое время возвращается Талиесин, а рядом с ним трусцой семенит Брин. Он без лишних слов занимает второе кресло, на миг задерживает взгляд на цепи, сковывающей моё запястье, после чего в комнате вновь воцаряется тяжёлая тишина, нарушаемая только завыванием ветра и редким дребезжанием оконных стёкол.

— Что теперь? — наконец спрашиваю я, не выдержав затянувшегося молчания.

— Переждём ночь, — твёрдо отвечает он. — А утром посмотрим, что осталось от моста и насколько всё плохо.

Я невесело усмехаюсь.

— Мне не нужен дневной свет, чтобы сказать тебе, что этот мост теперь навсегда стал частью Северного моря.

— Утром решим, что делать дальше. — Он откидывается на спинку кресла, и дерево тихо поскрипывает под его весом. — Оставаться здесь нельзя. Рано или поздно Орден отправится на наши поиски, и это место они проверят одним из первых.

— Может, я и не против, чтобы они меня нашли.

Несколько секунд он молча смотрит на меня, прежде чем спокойно произносит:

— Не думаю, что встреча с Орденом закончится для тебя чем-то хорошим. Ты не понимаешь, что здесь происходит.

Я отвожу взгляд к тёмным окнам, сдерживая тяжёлый вздох.

— А если они не станут ждать до утра?

— Тогда будем разбираться.

— Очень обнадёживает, — тихо бормочу я.

Он едва заметно приподнимает бровь.

— Знаешь, в моих снах ты куда большая оптимистка.

Брин согласно урчит, словно соглашаясь с ним.

— Сложно быть оптимисткой, когда ты говоришь человеку, что однажды станешь причиной его гибели.

Талиесин негромко усмехается.

— Туше. — Однако улыбка почти сразу гаснет, и лицо снова становится серьёзным. — Но знаешь, что ещё ты мне сказала?

По спине медленно пробегает холодок.

— Ты всё время повторяешь, что это была я, но мы оба понимаем, что такого быть не могло. Я вообще не представляю, как подобное могло случиться хоть с кем-то. Такой магии больше не существует.

— Именно в это Орден и заставляет вас верить. Это первая ложь, которую вам внушают. Магия не исчезла. Она стала редкостью, но не умерла.

Я неловко ёрзаю в кресле, стараясь скрыть охватившее меня беспокойство, потому что лучше многих знаю: в его словах есть доля правды. До Уничтожения магия, подобная моей, встречалась куда чаще, как и та, которой владеет он. Орден всегда утверждал, что я получила свой дар лишь потому, что в младенчестве едва не умерла, заглянула в лицо смерти, а она по какой-то причине вернула меня в мир живых, наделив своим даром.

Но это по-прежнему не объясняет ни магию Талиесина, ни того, что происходит в его снах.

— Ладно. И что же она тебе сказала? — спрашиваю я.

— Она сказала, что стоит тебе убить человека и вернуть его к жизни, как тот станет беспрекословно выполнять любой твой приказ. Он превратится в твоего ревенанта.

Я крепко сжимаю губы. Проклятые звёзды. Если он знает всё, значит, ему проще избавиться от меня сейчас, чем ждать, пока я нанесу удар.

— Вот зачем нужны цепи, — спокойно говорит он, кивнув на моё скованное запястье. — Железо глушит твою силу. Пока они на тебе, ты не сможешь воспользоваться против меня своей магией смерти.

Я невольно опускаю взгляд на цепи, и до меня постепенно доходит смысл его слов. Когда-то Орден поймал Талиесина в железную сеть, а этой ночью отступники попытались сделать то же самое, потому что железо оказалось единственным, что способно сдержать его магию. Мне и в голову не приходило, что оно так же лишит силы и меня, ведь магия Ордена никогда не зависела ни от чего, кроме ограничений, заложенных в самих талисманах.

Но моя некромантия никогда не была даром Ордена. Моя сила всегда исходила от самой смерти.

— Блядь, — едва слышно вырывается у меня.

Всё это время я гадала, не слишком ли рано собиралась нанести удар, но теперь наконец понимаю, что у меня всё равно ничего бы не вышло. Пока на мне эти цепи, моя магия бесполезна, и только сейчас до меня по-настоящему доходит, что ловушка оказалась куда надёжнее, чем я думала. Сердце начинает колотиться ещё сильнее, а пальцы сами собой впиваются в колени.

— Что ты собираешься со мной делать?

— Мы переправим тебя через границу, подальше от Ордена, в Королевство Гелуин. Именно туда ты и притворялась, будто собираешься отправиться. А потом мне нужно будет закончить одно дело.

Я невесело усмехаюсь.

— Это худшее место, куда я только могла попасть. Они сразу поймут, кто я такая, и либо убьют меня на месте, либо используют как разменную монету.

— У меня есть знакомый в небольшой деревне сразу за южной границей. Боевые действия туда ещё не добрались, так что там ты будешь в безопасности.

— Прости, если мне трудно в это поверить.

— Можешь не доверять мне сколько угодно, Суинврайг. И это взаимно. — Он поднимается и протягивает мне руку. — Но как бы там ни было, тебе стоит поспать. День выдался долгим.

Я даже не смотрю на его протянутую ладонь.

— Насколько я вижу, кровать здесь всего одна, а я не собираюсь делить её с человеком, который заковал меня в цепи.

На его губах появляется едва заметная усмешка.

— Поверь, у меня тоже нет ни малейшего желания делить её с женщиной, которая собирается меня убить. Ты ложишься первой, а я пока посторожу. В полночь поменяемся.

— Ладно, — цежу я сквозь зубы.

Я иду за ним мимо гобелена в ту часть комнаты, где стоит кровать. Невысокий матрас лежит на грубо сколоченном деревянном основании и застелен толстым шерстяным одеялом, у изголовья аккуратно сложено несколько подушек, а над ними приколот лист пергамента с загнувшимися краями, исписанный незнакомыми мне словами. Кроме кровати, в комнате почти ничего нет: голые каменные стены, потёртый ковёр на полу и ничего лишнего. Осторожно опустившись на матрас, я стараюсь лишний раз не звенеть цепями.

Однако Талиесин не уходит. Вместо этого он поправляет одеяло, укрывая мои плечи, и его пальцы случайно касаются моей руки. Одного этого случайного прикосновения хватает, чтобы сердце предательски сбилось с ритма.

— Спи, — тихо произносит он, словно обращаясь скорее к самому себе, чем ко мне. — Завтра тебе понадобятся силы.

Я крепче стискиваю челюсти и молча смотрю в потолок, где в дрожащем свете свечи медленно колышутся тени. Каждый инстинкт велит бежать, но идти мне некуда, да и сделать хоть что-нибудь я всё равно не могу, пока скована цепями. Талиесин скрывается за гобеленом, и уже через мгновение до меня доносится скрип кресла, в которое он садится.

Минуты тянутся одна за другой. За окнами по-прежнему воет ветер, в очаге негромко потрескивают поленья, и постепенно эти звуки сливаются в ровный, убаюкивающий шум. Я переворачиваюсь на бок, но цепи тут же больно впиваются в запястье, вынуждая снова лечь на спину. Несмотря на усталость, накопившуюся за весь день, тело остаётся напряжённым, а сон кажется бесконечно далёким.

Внезапный треск за окном заставляет меня мгновенно напрячься. Уже в следующую секунду Талиесин прорывается сквозь гобелен с обнажённым мечом в руке, а сидящий у него на плече Брин сердито стрекочет.

— Оставайся здесь, — негромко говорит он. — И как только я выйду, сразу запри дверь.

Я приподнимаюсь на кровати, чувствуя, как сердце начинает бешено колотиться.

— Но ты же сказал, что в башне никого нет и тот, кто сюда ворвался, давно ушёл.

— Ушёл, — коротко отвечает он. — Но теперь сюда пришёл кто-то ещё.

Он направляет на меня остриё меча.

— Не двигайся.