Талиесин взваливает меня на плечо, и цепи гремят, словно раскаты грома, пока он срывается с места. Я вцепляюсь в его спину и сквозь прилипшие к лицу мокрые волосы успеваю увидеть, как опорный столб, за который я только что держалась, переламывается пополам, будто в него ударила молния. Канаты один за другим лопаются и расползаются, и становится ясно, что ещё несколько мгновений, и вся переправа рухнет в пропасть вместе с нами. От этой мысли меня пробирает дрожь, и пальцы сами собой ещё крепче впиваются в спину Талиесина.

Почувствовав мой страх, он одним прыжком преодолевает оставшееся расстояние и тяжело приземляется на каменный порог. Удар отдаётся во всём теле так сильно, что зубы невольно стукаются друг о друга, а в голове ещё долго стоит звон. За нашими спинами с сухим треском рвётся последний канат, после чего мост складывается и исчезает в кипящей пене далеко внизу, словно его никогда не существовало.

Талиесин осторожно опускает меня на землю. Я почти не сомневаюсь, что сейчас он обернётся и так же, как я, молча уставится на зияющий провал, понимая, что другого пути к башне нет и теперь мы останемся здесь до тех пор, пока не сумеем построить новую переправу. Однако он даже не смотрит назад. Всё его внимание приковано к башне, а напряжённая поза ясно говорит о том, что он готов к любой опасности. Дверь со скрипом раскачивается под порывами ветра, то и дело ударяясь о косяк, а сразу за порогом темнеют грязные следы. Вид этого места не сулит ничего хорошего, хотя, насколько я могу судить, поблизости нет ни души.

Не обращая внимания на его настороженность, я переступаю порог, стремясь как можно скорее укрыться от дождя. Стоит коже ощутить сухой, неподвижный воздух башни, как по телу постепенно разливается облегчение. Звёзды побери, этот ветер едва не лишил меня самообладания, и теперь я медленно выдыхаю, позволяя долгожданной тишине наконец окутать меня.

Талиесин, однако, не спешит входить. Он остаётся под проливным дождём, и струи воды непрерывно стекают по его лицу.

— Осторожнее, — предупреждает он. — Похоже, отступники добрались сюда раньше нас. Или кто-то из них всё ещё скрывается внутри.

— Я вижу. — Я снова поднимаю скованные запястья. — В этих цепях я всё равно не смогу с ними сражаться. Да и сбежать теперь уже некуда.

Он отвечает не сразу, словно пытаясь собраться с мыслями.

— Кто-то знает, что я здесь делал, — произносит он наконец, скорее самому себе, чем мне.

Несмотря на усталость, любопытство всё же берёт верх.

— Кто знает? Отступники?

Он переводит на меня взгляд.

— Кто-то знает.

По спине снова пробегает дрожь, и я уже не понимаю, чем она вызвана: страхом, тревожным предчувствием или чем-то совсем иным. Я не уверена, что именно он пытается сказать. Неужели считает, будто мне известны его тайны? Или подозревает, что я заранее отправила кого-то разведать всё, пока сама отвлекала его? Если честно, это и правда был бы совсем неплохой план.

В тот же миг мимо башни с оглушительным рёвом проносится новый порыв ветра. Он оказывается настолько сильным, что Талиесину приходится шагнуть внутрь, едва успев разминуться с огромным обломанным суком, сорвавшимся сверху. С громким треском тот падает прямо на порог, наглухо перегораживая дверной проём, и швыряет в нас грязь вместе с размокшей листвой. Кашляя, я закрываю лицо руками, но это нисколько не помогает избавиться от тяжёлого чувства, всё сильнее сжимающего грудь. Из-за разрушенного моста мы уже оказались в ловушке, а теперь путь наружу окончательно отрезан.

— Ну и блядство, — тяжело выдыхает Талиесин.

Из глубины башни вновь доносится грохот. Я машинально хватаю его за руку и замираю, напряжённо всматриваясь в густую темноту. Наступившая следом тишина становится почти осязаемой, словно башня поглотила все звуки, оставив лишь глухие удары моего сердца.

Должно быть, это новые отступники…

Талиесин бросает взгляд на потолок, и я сразу понимаю, что он подумал о том же, о чём и я. Для засады трудно придумать место удачнее: натянуть под самым сводом сеть, дождаться, пока он окажется точно под ней, и сбросить её прежде, чем он успеет что-либо заподозрить. Однако уже через мгновение он переводит взгляд на меня и едва заметно качает головой, давая понять, что наверху ничего нет.

Обнажив меч, он жестом велит мне держаться позади. Я недовольно хмурюсь, но всё же уступаю и позволяю ему идти первым, сама пристраиваясь следом. Взгляд невольно задерживается на промокшей тунике, плотно облепившей широкие плечи и рельефную спину, и где-то глубоко внутри вспыхивает непрошеное тепло. Я не должна обращать внимания на подобные вещи и невольно думаю о том, что сказал бы Осиан, увидев меня сейчас.

Стоит лишь вспомнить о нём, как сердце тяжелеет от беспомощности. Я больше не знаю, как смогу к нему вернуться и что ждёт его, если мне всё-таки удастся выбраться отсюда живой. Даже добравшись до Каэр Драэна, я не смогу вернуться так, словно миссия завершилась успешно, и это уже ничего не изменит. Должен существовать иной выход, но я его не вижу. Я знаю лишь одно: Верховные Суинврагеды не перестанут изучать Осиана, пока не поймут, как именно работает моя магия. Избежать этого можно лишь одним способом: убить Талиесина Винна прежде, чем они успеют выяснить всё, что им нужно.

Мой взгляд вновь останавливается на его спине, пока мы бесшумно пробираемся по тёмному коридору. Я могла бы сделать это прямо сейчас. Он бы даже не понял, что происходит, пока не стало бы слишком поздно, а возможно, не понял бы вовсе. От моей руки смерть приходит быстро и почти всегда оказывается милосердной.

Я была готова отказаться от этой миссии лишь потому, что верила: рано или поздно наши пути разойдутся, как настойчиво обещало видение. Но если он не собирается меня отпускать и сам приковывает меня к себе, то какой выбор у меня остаётся? Он сказал, что я стану гибелью для нас обоих. Возможно, именно это и предвещало его видение. Я убью его, воскрешу и доставлю Ордену. Это уничтожит часть моей души, ведь до сих пор я обращалась к этой стороне своей магии лишь тогда, когда защищала собственную жизнь. И всё же разве сейчас я поступаю не ради того же? Я не знаю, что он собирается сделать со мной здесь, и всё же пока не могу на это решиться. Я слишком мало о нём знаю, чтобы воскрешение смогло закрепиться.

В конце коридора нас встречает ещё одна распахнутая дверь. Талиесин осторожно толкает её, и протяжный скрип петель эхом прокатывается по башне. Он замирает, не опуская меча, а я задерживаю дыхание и напряжённо вслушиваюсь в повисшую тишину. Несколько бесконечно долгих мгновений никто из нас не шевелится и не позволяет себе хоть немного расслабиться.

Лишь далёкий раскат грома нарушает затянувшуюся тишину, и напряжение понемногу отпускает нас. Талиесин медленно выдыхает, опускает меч и первым входит в комнату. Спустя мгновение внутри вспыхивает свет, и я, быстро оглянувшись через плечо, переступаю порог вслед за ним.

Мягкий бледно-жёлтый свет разливается по просторному жилому помещению, разделённому тяжёлыми гобеленами на три части. Пока Талиесин направляется к деревянному сундуку, спрятанному в дальнем углу, я подхожу ближе к ближайшему гобелену и невольно задерживаю взгляд на искусно вытканной сцене. Нити золота, густого багрянца и глубокого синего оживляют изображение, так что оно кажется почти настоящим окном в другой мир. На нём раскинулось побережье во всём своём великолепии: за линией горизонта догорает ослепительный закат, окрашивая небо тёплыми красками, а над высокими утёсами кружит плотная спираль скворцов.

Грудь сдавливает так сильно, что становится трудно дышать. Гобелен так пронзительно красив, что на несколько долгих мгновений я забываю обо всём вокруг и лишь стою, не в силах отвести взгляд, пока где-то на самом краю сознания начинает разливаться странное, едва уловимое покалывание.

Орден запретил подобное искусство, потому что считает, что оно привязывает нас ко лжи. Настоящий мир совсем не таков, каким его показывает этот гобелен. Искусство лишь отражает действительность, но никогда не становится ею, подобно отражению в тихой воде: на первый взгляд оно кажется настоящим, однако незаметно искажает именно то, что имеет наибольшее значение. Нас с детства учили, что привязываться к подобным вещам опасно, ведь стоит однажды принять искусство за истину, как магия начинает слабеть. А мы и без того владеем лишь жалкими остатками той силы, которой когда-то свободно распоряжались эльфы.

Пока я молча рассматриваю гобелен, Талиесин подходит ближе и, остановившись рядом, негромко произносит:

— Королева Эйриол сама соткала этот гобелен. Во всяком случае, так уверял торговец, у которого я его купил.

Я резко вскидываю голову.

— Торговец продал тебе его? Но как?

Он улыбается, заметив моё искреннее изумление.

— Защита пала несколько лет назад. Как я уже говорил, я часто бывал в таверне «Двойные Когти», а через неё постоянно проходили торговцы. У меня сундуки доверху набиты золотом, поэтому они всегда охотно вели со мной дела, даже если догадывались, что я далеко не обычный человек.

— Значит, ты никому не говорил, кто ты такой?

По его лицу медленно скользит едва заметная, почти печальная улыбка.

— Только одной женщине.

Я вновь обращаю взгляд к гобелену, стараясь сосредоточиться не на словах Талиесина, а на мастерстве того, кто его соткал. Если этот гобелен действительно создала королева Эйриол, ей удалось передать даже пену, закручивающуюся на гребнях волн. Белизна почти незаметно растворяется в густой морской синеве, а стая скворцов кажется живым облаком, которое движется в одном ритме с ветром и морем.

— Совсем как настоящее, — тихо произношу я, осторожно проводя кончиками пальцев по шероховатой ткани.

Цепь на запястье тут же звякает, и этого негромкого звука оказывается достаточно, чтобы в памяти один за другим всплыли все наставления Ордена. Искусство — порок. С трудом сглотнув, я поспешно опускаю руку, понимая, что мне не следовало получать от этого столько удовольствия, хотя я никогда не могла понять, почему красота сама по себе должна таить в себе опасность. Искоса взглянув на стоящего рядом мужчину, я замечаю, что он всё это время не сводит с меня глаз, а дрожащий свет свечи ещё резче очерчивает его лицо.

— И к тому же это запрещено, — добавляю я скорее для самой себя, чем для него.

— Тебя это действительно волнует?

— Да. По крайней мере, должно.

Он ничего не отвечает и лишь негромко хмыкает, а между нами вновь повисает молчание, в котором я слишком остро ощущаю его близость.

Меня постепенно бросает в жар, дыхание становится чуть тяжелее, и собственная реакция начинает раздражать всё сильнее. Вместо того чтобы позволять себе отвлекаться на подобные вещи, мне следовало бы внимательно оценивать расстояние между нами, просчитывать каждое движение и выжидать подходящий момент, чтобы убить его прежде, чем он успеет что-либо понять. Но отступники всё ещё могут скрываться где-то в башне, а значит, сейчас разумнее всего позволить изгнаннику разобраться с ними самому.

— Нам не стоит проверить остальную башню? — спрашиваю я, испытывая странное облегчение оттого, что голос звучит гораздо увереннее, чем чувствую себя на самом деле.

Однако вместо ответа он делает ещё один шаг и оказывается так близко, что между нами почти не остаётся пространства. Я невольно пытаюсь отступить, но за спиной тихо шуршит гобелен, не позволяя сделать ни шага назад. Одна мысль велит обойти его и уйти, другая требует сомкнуть пальцы на его горле, и обе тянут меня в разные стороны с такой силой, что в итоге я так и остаюсь стоять на месте.

Прищурившись, я всё же нарушаю затянувшееся молчание.

— Ты разве не слышал, что я сказала? Нам нужно проверить, не прячутся ли здесь отступники.

— В этом нет необходимости, — негромко отвечает он.

В тот же миг где-то высоко над нашими головами раздаётся глухой стук, заставляя меня мгновенно замереть. Я напряжённо вслушиваюсь, и каждый звук становится отчётливее. По комнате медленно разносится тихий скрежет, словно чьи-то когти неторопливо царапают дерево, а уже в следующее мгновение со стропил срывается что-то тяжёлое.