Я не колеблюсь ни секунды и бросаюсь вниз по тропе, вьющейся вдоль утеса. Бегу так быстро, как только могу, хотя прекрасно понимаю, что один неверный шаг здесь может стоить жизни. В спину ударяет волна невыносимого холода, пробирается под одежду, впивается в кости. Я судорожно хватаю ртом воздух, и легкие обжигает так, словно вместе с ним в грудь влетают осколки стекла. Боль пронзает все тело, но я продолжаю бежать, пока за спиной не раздается жуткое многоголосие криков, от которого кровь стынет в жилах.

Они смолкают почти сразу, однако я не решаюсь остановиться и бегу до тех пор, пока тропа внезапно не обрывается. Кажется, будто когда-то исполинский молот расколол здесь скалу и разбросал ее обломки по берегу далеко внизу. Тяжело дыша, я упираюсь ладонью в холодный камень и пытаюсь вытеснить из памяти предсмертные крики отступников, но избавиться от стужи, будто следующей за мной по пятам, никак не получается.

Значит, все это правда. Талиесин Винн действительно повелевает льдом. Он оставляет врагов замерзать там, где они стоят, замедляя биение их сердец, пока кровь не перестает течь по жилам, вытягивает воздух из легких и сковывает морозом последние слова, так и не успевшие сорваться с губ. По спине пробегает дрожь. Трудно представить себе более страшную смерть, и все же именно он велел мне бежать.

— Суинврайг.

Его глубокий голос доносится из-за спины, но кажется, будто звучит сразу со всех сторон, отражаясь от скал и сливаясь с рокотом моря.

Я еще сильнее впиваюсь пальцами в камень, не отрывая взгляда от бушующей воды далеко внизу, за обрывом разрушенной тропы. Белая пена взмывает вверх, словно волны тянутся ко мне, приглашая принять их в свои объятия.

«Прыгай», — будто шепчет море.

На краткий миг эта мысль кажется почти заманчивой, потому что сейчас я уже не понимаю, что страшнее: броситься в ледяную воду или остаться в его власти. Но смерть я никогда не выбирала. Не после того, как слишком много раз видела, как гаснет свет в чужих глазах.

— Клянусь, я не хочу причинить тебе вред, — говорит он уже громче.

Сделав над собой усилие, я поворачиваюсь к нему. Его глаза стали такими же, как у погибших отступников: пустыми, затравленными, почти черными. Ледяная синева исчезла без следа. Он медленно кладет меч к моим ногам и отступает на шаг, словно надеется этим убедить меня, что между нами стало больше расстояния, будто оставленный клинок способен доказать, что он не обратит свою силу против меня. Но я слишком хорошо понимаю, что это ничего не меняет. Против его магии меч — всего лишь кусок стали.

— Сколько? — хрипло спрашиваю я.

Он медленно качает головой.

— Не знаю. Десять, может, пятнадцать. Тел не осталось, чтобы сосчитать.

Десять. Может, пятнадцать. Каждый из них был кому-то дорог: чей-то сын, брат, друг. А теперь от них не осталось ничего.

Я невольно делаю резкий вдох, и воображение само достраивает картину. Я почти вижу, как лед тонкой паутиной расползается по коже, превращая человеческие тела в хрупкое стекло. Плоть покрывается трещинами, а затем рассыпается по земле сверкающими осколками.

— Ты разбил их, — едва слышно говорю я.

— Это сделал не я. Это лед. — Он отворачивается, и на его челюсти напряженно ходят желваки. — Так бывает, когда приходится действовать слишком быстро. В такие моменты я не успеваю сдерживать свою силу.

Я сглатываю подступивший к горлу ком.

— Думаю, нам лучше разойтись по разным сторонам.

На мгновение между нами повисает напряженное молчание. Дождь по-прежнему хлещет с темнеющего неба, ветер с воем проносится между скал. Я пытаюсь пройти мимо него, но не успеваю сделать и двух шагов, как его пальцы смыкаются на моем запястье. Он держит меня не грубо, но достаточно крепко, чтобы я сразу поняла: вырваться не получится. От этой почти бережной хватки становится только хуже, потому что невозможно удерживать человека против его воли и при этом оставаться добрым.

— Отпусти меня, — огрызаюсь я, всматриваясь в его лицо, на котором застыло выражение мрачной покорности.

Он молчит ещё несколько долгих секунд, не поднимая глаз.

— Не могу, — наконец хрипло отвечает он.

Меня пронзает страх. Я снова пытаюсь вырваться, но он лишь крепче сжимает моё запястье, по-прежнему не отрывая взгляда от земли, словно не может смотреть мне в глаза, пока вынужден удерживать меня. Он клялся, что не хочет причинять мне вред, и всё же теперь удерживает меня силой. Неужели всерьез рассчитывает, что я останусь на этих утесах посреди бури?

Когда он наконец поднимает голову, синева возвращается в его глаза, но затравленность никуда не исчезает. От этого у меня болезненно сжимается желудок.

— Что-то пошло не так. Мы не должны были встретиться именно здесь, и отступников здесь тоже не должно было быть. Не думаю, что тебе безопасно возвращаться в Каэр Драэн.

Ледяной дождь хлещет по лицу, ветер становится только сильнее, и я уже не понимаю, дрожу ли от холода, усталости или напряжения. Его слова становятся последней каплей, и я окончательно теряю самообладание. С меня хватит этого проклятого звездами безумия. Я хочу домой, хочу оказаться в своей постели, переодеться в сухую одежду, забраться в горячую ванну и снова услышать привычный шум города, который всегда успокаивал меня лучше любой колыбельной.

— Они пришли за тобой, изгнанник, — говорю я так зло, как только могу. — И я надеюсь, что скоро придут другие, потому что в следующий раз я не стану спасать тебе жизнь.

Он срывается с места быстрее, чем я успеваю моргнуть.

Железная окова вновь защелкивается на моем запястье. Прикосновение металла обжигает кожу, словно раскаленное железо. Я смотрю на него с такой ненавистью, что едва могу дышать. Уже во второй раз он ловит меня, но третьего не будет. Чего бы это ни стоило, я больше не позволю посадить себя в клетку.

— Пошел ты, — выплевываю я.

Он устало выдыхает.

— Это взаимно, Суинврайг.

К тому моменту, когда сквозь дождь и сгущающийся мрак наконец проступает треугольная крыша башни, я успеваю промокнуть и продрогнуть до костей. Перед глазами все плывет, и я уже не уверена, действительно ли вижу ее или измученное сознание вновь играет со мной злую шутку. Мы давно должны были пересечь границу изгнанных земель, когда-то защищенных древними чарами, однако вокруг не изменилось ровным счетом ничего. Воздух оставался прежним, без малейшего намека на магию, словно защитных заклинаний здесь никогда и не существовало. Я и раньше знала, что они пали, но одно дело понимать это, а совсем другое собственными глазами увидеть, что между изгнанными и остальным миром больше не осталось никакой преграды.

Башня спиралью уходит в тяжелые тучи, возвышаясь над одиноким утесом, который соединяет с материком лишь узкий веревочный мост, вздрагивающий под порывами ветра. Ее окна зияют непроглядной чернотой, а по каменным стенам, подобно цепким лозам, расползаются нити гнили. Лишь вспышка молнии позволяет различить, где заканчивается утес и начинается башня. До этого они казались единым монолитом, выросшим прямо из скалы над бушующим морем, и от одного взгляда на него внутри холодеет.

Талиесин не сбавляет шаг даже у самого моста. Только здесь я замечаю, насколько истрепались удерживающие его канаты и как сильно прогнили доски. Инстинктивно пытаюсь остановиться, упираясь каблуками в мокрую землю, но сапоги лишь беспомощно скользят по грязи. Паника поднимается так стремительно, что, едва мы достигаем опорного столба, я обеими руками вцепляюсь в него.

Цепь между нами натягивается, и Талиесин, уже ступив одной ногой на мост, резко останавливается. Он оборачивается через плечо. Ветер бросает ему в лицо мокрые пряди волос, а в светлых глазах сгущается та же гроза, что бушует над нашими головами.

— Нам нужно зайти внутрь! — кричит он, стараясь перекрыть раскаты грома, но даже так его голос едва долетает до меня.

— Этот мост вот-вот рухнет! — кричу я в ответ.

— Неужели Суинврайг испугалась?

Его губы медленно растягиваются в хищной усмешке, и передо мной наконец предстает тот самый изгнанник, о котором я столько слышала. Очередная молния вспарывает небо у него за спиной, на миг превращая лицо в почти чужую, пугающую маску. Сквозь привычное спокойствие проступает что-то дикое, почти звериное, что он до сих пор так искусно скрывал, и я невольно думаю, что теперь, оказавшись на своей земле, он больше не считает нужным притворяться.

Пальцы сами собой разжимаются, и я отпускаю опорный столб. Во рту мгновенно пересыхает. Что, если все это с самого начала было ловушкой?

Он слегка тянет цепь на себя, и на этот раз я не сопротивляюсь. Сердце тяжело бьется о ребра, пока я заставляю себя сделать шаг к мосту. Подойдя вплотную, Талиесин кладет ладони мне на талию, разворачивает так, чтобы я оказалась впереди него, затем наклоняется к самому моему уху, и его дыхание касается кожи, заставляя по спине пробежать непрошеную дрожь.

— Иди, — тихо произносит он.

Я осторожно ступаю на качающиеся доски и невольно вздрагиваю, почувствовав, как мост уходит из-под ног. Талиесин крепко удерживает меня за талию, не позволяя потерять равновесие, а его широкая грудь прижимается к моей спине, защищая от ветра. Где-то глубоко внутри вспыхивает едва заметная искра тепла, но злость почти сразу ее гасит. Да, сейчас он помогает мне перебраться на другую сторону, однако ничего этого не понадобилось бы, если бы он просто отпустил меня.

Мы продвигаемся вперед мучительно медленно. Башня уже совсем близко, но каждый следующий шаг дается с трудом, а я до болезненного остро ощущаю его ладони на своей талии и никак не могу избавиться от мысли, что цепь между нами давно перестала быть единственным, что удерживает меня рядом с ним.

Новый порыв ветра обрушивается на мост сбоку с такой силой, что тот резко уходит в сторону. Из моей груди вырывается испуганный вскрик, но Талиесин мгновенно притягивает меня еще ближе, скользнув ладонью выше по моему животу, а другой рукой намертво хватается за канат, так что костяшки его пальцев белеют от напряжения. Под ногами бешено ходят доски, мир вокруг приходит в движение, и на одно бесконечно долгое мгновение кажется, будто нас затягивает в самое сердце урагана. Неужели это тоже его магия?

В следующий миг по мосту прокатывается резкий треск, доски под ногами содрогаются, и ледяной ужас мгновенно сжимает сердце. Что-то сломалось.