Глава 6.

Гостиничный номер, который нам выделили по личному распоряжению Василия Иосифовича, поражал воображение. Он состоял из трех просторных, высоких комнат, до потолка утопающих в тяжелой лепнине, позолоте и каком-то вычурном номенклатурном показушничестве, столь характерном для ведомственных люксов той эпохи. Мама от такого великолепия пришла в полный, неподдельный восторг, а мне, если честно, было абсолютно всё равно. В своей прошлой жизни я повидал сотни пятизвездочных отелей по всему миру, так что удивить меня бархатными портьерами было трудно. Остаток вчерашнего вечера прошёл спокойно: мы спустились в роскошный ресторан на первом этаже, плотно, со вкусом поужинали настоящими столичными деликатесами, и на этом безумный день наконец-то закончился. Стоило мне добраться до постели и коснуться головой подушки, как я мгновенно провалился в глубокий сон.

Утро встретило меня непривычной для Москвы тишиной. Немного полежав на мягких простынях, я отчетливо понял, что затекшие бока и молодой организм уже вовсю требуют физического действия. Терять форму было непозволительной роскошью. Поэтому — немедленно поднимаемся, делаем короткую изометрическую разминку прямо на ковре и выскакиваем на утреннюю пробежку. Тише воды выскользнув из номера, чтобы не разбудить маму, я на цыпочках сбежал по парадным ступеням вниз и под немым, глубоко изумлённым взглядом заспанного усатого швейцара выбежал из дверей гостиницы в прохладный московский рассвет.

Минут через сорок, хорошенько пропотев и разогнав кровь по жилам, я вернулся. Входя в холл, я сразу заметил, что на меня с нескрываемым интересом и каким-то пугающим удивлением смотрят несколько человек в одинаковых серых плащах, тихо о чём-то шушукаясь между собой. Загадка такого странного внимания разрешилась сама собой, едва я, взбежав по лестнице на свой этаж, приблизился к нашему люксу.

Прямо у входа в номер, на жестких стульях, сидели двое крепких мужчин кавказской наружности в строгих штатских костюмах. При моем появлении они синхронно подобрались и удивлённо уставились на мою взмыленную физиономию:

— Эээ… молодой человек, а вы, собственно, куда это направляетесь? — со строгим, веским акцентом спросил один из них, заступая мне дорогу.

— Доброе утро, — спокойно выдохнул я, вытирая пот со лба. — Я вообще-то проживаю в этом номере. Вместе с мамой.

Они ошарашенно посмотрели друг на друга, затем перевели взгляд на массивные круглые часы, висящие на стене коридора, потом снова уставились на меня и дружно, скорее утверждая, чем спрашивая, констатировали:

— Спортсмен, значит?

— Можно и так сказать, — усмехнулся я. — Я с утренней пробежки.

Они вновь переглянулись, синхронно и как-то очень тяжело вздохнули, после чего освободили проход:

— Ладно, проходи, спортсмен. Тебя там внутри уже заждались.

Войдя в прихожую номера, я тут же услышал доносящиеся из гостиной знакомые голоса мамы и дяди Сергея. На секунду заглянув в приоткрытую дверь, я поприветствовал их:

— Доброе утро! Я в душ быстро, смою дорожную пыль, и сразу к вам.

И, не дожидаясь их ответа, я стремительно направился в свою комнату, чтобы переодеться и забрать чистые вещи. Нас определенно ждал очень важный и долгий разговор.

Из-за двери ванной донёсся весёлый мамин голос:

— Серёж, ну я же тебе говорила! Он просто на пробежку убежал, а ты сразу панику развёл: «Умыкнули, умыкнули!» Кому он нужен в шесть утра?

— Ну кто его знает, Тамарочка, твоего сына… От него теперь чего угодно ожидать можно.

Дальнейшую их пикировку я уже не слушал, так как с огромным удовольствием залез под горячие струи душа, смывая с себя остатки утренней усталости.

Выйдя из ванной комнаты, я быстро прошёл к себе, переоделся в чистую отутюженную рубашку, аккуратно привёл себя в надлежащий вид и только после этого чинно прошествовал в просторную гостиную. На массивном круглом столе, покрытом накрахмаленной скатертью, уже дышал жаром накрытый завтрак на три персоны. Две из них — мама и дядя Серёжа — терпеливо сидели на своих местах, поджидая меня. Стоило мне опуститься на тяжелый дубовый стул, как взрослые молча, словно по команде, приступили к трапезе. Особого желания отставать от них у меня не было, аппетит после сорока минут бега по московским переулкам разыгрался зверский, так что я с большим энтузиазмом принялся уничтожать столичные припасы.

И только когда мама разлила по чашкам крепкий ароматный чай из большого пузатого самовара, оба взрослых синхронно отложили приборы и уставились прямо на меня.

А я что? Я тут абсолютно ни при чём. Сижу себе спокойно, пью горячий чай с пышными сдобными плюшками, никого не трогаю, примус починяю. Я медленно обвёл их самым невинным, непонимающим взглядом, безмолвно спрашивая: «Ну чего вы опять хотите от маленького, беззащитного мальчика?»

Оба, не сговариваясь, тут же залились искренним, звонким смехом.

— Ну я же тебе, Серёжа, говорила! — сквозь смех покачала головой мама. — Он сейчас обязательно начнёт делать из себя невинную овечку. Лицо такое честное-честное, будто он ничего не делал и знать ничего не знает!

— Это точно, Тамара, — ухмыльнулся полковник, придвигая к себе чашку. — Сидит как ни в чём не бывало, словно и не он вчера в Марьиной Роще таких делов наворотил, что у нас весь округ на ушах стоит.

Недолго думая, я решил разрядить обстановку и, сохранив самую серьёзную, каменную мину, ляпнул цитату из любимого фильма своего будущего:

— А что, простите… И церковь шестнадцатого века тоже я развалил?

Мама с дядей Серёжей от неожиданности аж привстали со своих мест, едва не опрокинув фарфоровые блюдца. Полковник вытаращил на меня глаза:

— Какую ещё церковь развалил?! Володька, ты когда её развалить-то успел, на пробежке своей, что ли?!

Удерживая маску абсолютной серьёзности, я преспокойно продолжил гнуть свою линию. Мои собеседники, родившиеся в первой половине двадцатого века, разумеется, понятия не имели о кинокомедиях Гайдая, поэтому приняли мою шутку за чистую монету.

— Да вот на входе в гостиницу эти двое в штатском меня караулили, строго так спрашивали: зачем, гражданин Ворон, церковь развалил? Кому мешала?

Мама первая сообразила, что её четырнадцатилетний сын просто водит их за нос. Она не выдержала и громко рассмеялась, всплеснув руками:

— Ах ты паразит! Он же издевается над нами, Серёж, посмотри на него! Чистой воды комедию ломает!

— А чего вы сразу на меня вдвоём набросились? — я картинно надулся, отправляя в рот кусок плюшки. — С самого утра поджидают, смотрят как на допросе в МГБ. Так ведь и заикой стать недолго на всю жизнь.

— Нет, Тамара, ты погляди, он ещё и права качает! — весело покачал головой дядя Серёжа, но тут же посерьёзнел, подавшись вперёд. — Ладно, шутки в сторону, Володя. Ситуация на самом деле аховая. После твоего вчерашнего бенефиса на искусственном льду все московские спортивные общества — и «Динамо», и «ЦДКА», и «Спартак» — Москву вверх дном переворачивают! Ищут, где это Василий своего нового секретного игрока прячет. А главные наши мэтры фигурного катания, Глязер с Новожиловой, уже до самого командующего ВВС дошли! Напрямую требуют, чтобы Сталин своего новичка от общественности не скрывал. Требуют, чтобы ты на официальном просмотре показал своё мастерство перед комиссией.

Я задумчиво отхлебнул чаю. Имена зазвучали весомо.

— Значит, Самсон и Лариса меня, получается, ищут… Интересно.

Дядя Серёжа от удивления чуть ложку в стакане не разбил. Он ошарашенно переглянулся с мамой:

— Тамара, ты слышала?! Он ещё и наших великих фигуристов по именам запросто называет! Самсон, Лариса… Будто всю жизнь с ними на одном катке тренировался! А вот хоккеисты, я гляжу, ему вообще не нужны, даже бровью не повёл.

— Дядя Серёжа, в хоккей я играть не буду, — твёрдо отрезал я, аккуратно поставив чашку на блюдце. — Я уже говорил об этом отцу, повторил вчера Боброву и вам. Если команде ВВС действительно надо — я помогу. Приду на тренировку, расскажу тактику, покажу наглядно, как улучшить скольжение и биомеханику шага. Но сам на лёд с клюшкой в официальных матчах не выйду. С хоккеем покончено.

Полковник ВВС ошарашено покачал седеющей головой:

— И вот ты прямо так, в глаза, и скажешь об этом самому Василию Иосифовичу?

— Так я ему ещё вчера это сказал, — спокойно пожал я плечами. — И моё решение уже ничто не поменяет. Моё предложение Сталину остаётся прежним: золото на европейском и мировом первенствах по фигурному катанию уже этой зимой.

— На меньшее он, видите ли, не согласен! — всплеснула руками мама, но в её голосе уже звенела скрытая гордость. — Золото ему подавай, сразу и всё!

— Мама, на сегодняшний день то, что я вытворяю на льду, в мире не делает вообще никто. Ни у нас, ни за рубежом. Поэтому — только золото, без вариантов.

Дядя Серёжа внимательно всмотрелся в моё каменное лицо, вздохнул и развёл руками:

— Спорить с тобой, как я успел понять, дело абсолютно бесполезное.

Я лишь молча развёл руки в стороны, подтверждая его правоту. Спорить с профессиональным тренером-деспотом из XXI века действительно было глупо.

— Тогда план действий у нас на сегодня такой, — полковник деловито постучал пальцем по столу. — Тамара, ты, если хочешь, можешь спокойно погулять по Москве, пройтись по столичным магазинам. Один сопровождающий из комендатуры округа будет неотлучно следовать за тобой. И даже не спорь, это личное распоряжение Василия. Безопасность превыше всего. Ну а мы с этим нашим юным, но изрядно упрямым дарованием к двенадцати часам дня поедем обратно на каток. Пусть парень раскатается, разомнёт кости. Ты как, Володя, согласен?

— А вот с этим я согласен на все сто, — азартно кивнул я. — Только у меня к вам будет огромная встречная просьба, дядя Серёжа. Нам для тренировки жизненно необходим магнитофон. И несколько конкретных музыкальных произведений. Я сейчас набросаю на листке список, каких именно. — Я повернулся к матери: — Мама, а ты как? Гулять пойдёшь или с нами на лёд поедешь?

— Я, пожалуй, пройдусь по городу, — задумалась Тамара Эрастовна, аккуратно складывая салфетку. — Да и в ВУОАП мне обязательно надо сегодня заглянуть. Хочу сама, из первых уст разузнать, какие документы и заявления понадобятся для официальной регистрации твоих песен. Так что, мальчики, на каток сегодня давайте без меня.

— Договорились, — Серёжа поднялся со стула, поправляя портупею. — Володь, пиши давай, что тебе там из техники и музыки требуется. Попробую поднять свои связи в округе, поискать этот твой магнитофон. И помни: без меня из номера ни одной живой душой не высовываться! Понял?

Дождавшись, пока я быстрым почерком набросаю на вырванном из блокнота листке свои технические «хотелки», Сергей веско махнул нам на прощание рукой и стремительно вышел из люкса.

— Ну, я тоже пойду собираться, — мама ласково потрепала меня по затылку. — А ты будь умницей, сиди в номере и жди полковника.

И, даже не дожидаясь моего послушного ответа, она поспешила к себе в комнату наводить марафет перед выходом в город.

Оставшись в абсолютном одиночестве посреди огромной позолоченной гостиной, я подошёл к окну. За стеклом шумела утренняя Москва. Мне действительно было над чем хорошенько подумать — начиная от того, какую именно программу собирать под грядущие чемпионаты, и заканчивая самым главным, фундаментальным вопросом: а нужно ли мне всё это вообще? Стоит ли игра свеч?

Внутренний ответ на это «надо ли» пришёл мгновенно, заставив сердце забиться чаще. Однозначное, бесповоротное — ДА! Я вернулся на лёд не для того, чтобы просиживать штаны в безвестности. Значит, отставляем сомнения. Думаем и просчитываем, что именно мы сегодня катаем на глазах у изумленной Москвы.

Ровно через час тяжелая дубовая дверь люкса снова распахнулась. На пороге появились двое — дядя Серёжа и сам Василий Иосифович. Коротко и по-военному кивнув в знак приветствия, они по-хозяйски, с видимым удовольствием расселись в глубоких кожаных креслах гостиной. Всё-таки правительственная гостиница ВВС держала марку — мебель здесь была отменной.

Василий Сталин, не теряя времени на пустые церемонии, сразу же пошёл в лобовую атаку:

— Ну что, Владимир, давай начистоту. Как я успел понять из утреннего доклада Сергея, ты окончательно и бесповоротно решил, что в хоккей играть не будешь?

— Абсолютно точно, Василий Иосифович, — твёрдо ответил я, прямо встретив его тяжёлый генеральский взгляд.

— Тогда объясни мне, парню из пехоты, я искренне не понимаю: чего конкретно ты вообще от меня хочешь? Зачем тебя сюда привезли?

— Я предлагаю вам историческую сделку, — спокойно произнёс я, подавшись вперёд. — Давайте вы лично возглавите нашу советскую спортивную делегацию на грядущих чемпионатах Европы и мира по фигурному катанию уже в этом сезоне. Со своей стороны я даю вам стопроцентную тренерскую гарантию: наше появление на мировом льду произведёт грандиозный фурор. Если международное судейство окажется хотя бы относительно адекватным, все первые места будут безоговорочно за нашей страной. И естественно… — я сделал весомую паузу, — мы обязаны прямо сейчас заявить сборную СССР по хоккею на битву за мировое чемпионство. Подождите, пожалуйста, не перебивайте меня! — твёрдо вскинул я руку, заметив, как генерал открыл рот. — Я прекрасно понимаю, что у наших ребят сейчас критически мало опыта игр против канадских и европейских профессиональных клубов. Но ведь когда-то надо начинать это делать! Я на сто процентов, наперёд знаю: советские хоккеисты очень скоро будут безоговорочно задавать тон на всех ледовых площадках планеты!

После моего горячего, чересчур уверенного выступления в роскошной гостиной повисла гулкая, звенящая паузу. Офицеры молча переваривали мою дерзость. Пользуясь моментом, я нанёс главный удар:

— И самое главное, Василий Иосифович. Весь этот мировой триумф должен пройти под прямой эгидой вашего родного общества ВВС. Скажу вам без малейшего преувеличения: на сегодняшний день в Советском Союзе вы — один из лучших, если не самый лучший спортивный менеджер. Вам и карты в руки.

Сталин от неожиданности едва папиросой не поперхнулся. Он уставился на меня, округлив глаза:

— Кто я? Кто-кто? Менеджер? Это ещё что за матерное слово такое?

— Менеджер — это по-капиталистически управленец, — весело пояснил я, ничуть не смутившись. — Человек, умеющий собрать вокруг себя мощный коллектив и способный добиваться с этим коллективом самых высоких, казалось бы, недостижимых целей. Ну или, если выражаться понятнее, можно смело сказать, что вы — полноправный владелец одного из лучших и самых сильных спортивных обществ в мире.

Генерал ошарашенно повернулся к полковнику, на его лице проступила азартная, довольная усмешка:

— Серёжа, ты только посмотри на этого читинского наглеца! Меня, советского генерала, взял и к капиталистам в открытую причислил! Но… черт меня дери, приятно ведь говорит, что ни говори, а приятно. — Василий Иосифович затушил папиросу в пепельнице и веско добавил: — Обещать с ходу ничего не могу, Володя. Вопрос сложный, политический. Но я очень крепко подумаю над твоими словами. Очень крепко. Ладно, Сергей, что мы там ему в итоге привезли из материальной части?

Дядя Серёжа виновато улыбнулся и развёл руками:

— Володя, с портативным магнитофоном прямо сейчас, в этот момент, на складах округа не сложилось — дефицитная техника. Но мы без подарка не пришли. Ребята из комендатуры доставили целую стопку хороших пластинок, на катке есть радиорубка, так что порядок. Сумели отыскать для тебя «Шторм» Вивальди, классические «Очи чёрные» и даже зажигательную кавказскую «Лезгинку». Подойдёт для твоих тренировок?

— Потрясающе! Спасибо огромное, это даже больше, чем я рассчитывал, — искренне обрадовался я. В голове сразу начали выстраиваться схемы хореографии под мощные аккорды Вивальди. — Тогда давайте прямо сейчас быстро послушаем, что за записи вы привезли, и можно будет немедленно выдвигаться. Кстати, на сколько времени нам сегодня удастся каток в Марьиной Роще занять?

Василий Иосифович хитро прищурился и покровительственно улыбнулся:

— Часа чистого льда тебе для начала хватит? Если покажешь класс и этого покажется мало — сделаю ещё, не переживай. Каток в моём полном распоряжении.

— Ну вот! А вы ещё спорите со мной, Василий Иосифович, доказываете, что вы не самый лучший и всемогущий руководитель в этой стране, — я ненавязчиво, по-доброму подмигнул сыну вождя.

— Нет, Серёжа, ты видел?! — притворно возмутился Сталин, окончательно оттаивая. — Точно паразит! Чистокровный чертяка!

И вся наша маленькая компания дружно, во весь голос рассмеялась, полностью уничтожая остатки официального напряжения. Закрытая тренировка обещала быть невероятно жаркой.

Сталин весело подмигнул и зычно продолжил:

— Всё, отставить разговоры! Едем на каток все вместе. И помни, Володя: если у кого-то на трибунах возникнут лишние вопросы, пускай обращаются прямиком к Большому Руководителю!

Новый взрыв дружного смеха полетел по комнате. Быстро собравшись, мы расселись по машинам и погнали в сторону Марьиной Рощи.

Ровно к двенадцати часам дня я, затянув шнурки на фигурных коньках от дяди Йоси, уже уверенно выходил на лед. К моему немалому удивлению, трибуны маленькой закрытой площадки оказались изрядно заполнены: здесь сидели и взрослые в строгих суконных пальто, и спортивная молодёжь, и совсем ещё мелкие дети из фигурных секций. Слухи в Москве пятидесятых годов разлетались со скоростью звука.

Выехав на самую середину этой зажатой бортиками площадки, я замер на секунду, а затем крутнулся быстрым волчком и легко покатил по широкому кругу, потихоньку разогревая мышцы. Когда по телу разлилось приятное тепло и я почувствовал, что связки готовы к серьёзной работе, сделал пробный двойной тулуп и сразу в связке — двойной риттбергер. Тело отозвалось идеальным балансом. Что ж, размялся, теперь можно и под музыку покатать.

Я плавно затормозил у бортика, где стояла моя высокопоставленная свита, и довольно кивнул полковнику:

— Дядя Серёжа, я возвращаюсь в центр. Первым делом ставим «Шторм» Вивальди. С него начну, пока сил в избытке. Потом дайте мне пару минут перевести дыхание — и запускаем «Очи чёрные». Ну а кавказскую «Лезгинку» оставим напоследок, на десерт.

Не успел я договорить, как к нашему бортику решительным шагом подошли мужчина и женщина. Не здороваясь, без всяких банальных прелиминарных вежливостей, мужчина тоном, абсолютно не терпящим возражений, принялся с ходу раздавать мне командные указания:

— Так, молодой человек! Живо марш на середину площадки! Включайте скольжение назад и начинайте вычерчивать обязательные фигуры. Вначале мне нужен идеальный круг, а дальше я уже сам буду говорить, какие элементы вам выполнять. Что вы на меня уставились? Выполняем, я жду!

Я лишь снисходительно усмехнулся такой наглости и, проигнорировав командира, демонстративно повернулся спиной к мэтру, глядя прямо на Сталина:

— Василий Иосифович, а это что ещё за клоун тут у нас нарисовался, чтобы я под его дудку по льду ездил? Какую ещё обязаловку, я ему должен чертить?

Генерал-лейтенант Сталин, с трудом сдерживая рвущийся наружу хохот, изо всех сил постарался состроить суровое, серьёзное лицо:

— Владимир, потише на поворотах. Перед тобой товарищи Глязер и Новожилова, главные люди нашего фигурного катания.

— Рад за них. И что конкретно это знание мне сейчас должно дать? — я безразлично повёл плечом.

— Ну как же… Вот они как раз официально требуют, чтобы я прямо сейчас взял и отдал тебя в их распоряжение, в сборную общества.

— А мне это, простите, зачем? — я язвительно приподнял бровь. — Что они такого уникального могут мне дать в плане техники, чего я сам не знаю? На коньках стоять научат?

— Товарищи, вообще-то мы стоим прямо здесь и всё прекрасно слышим! — глубоко возмутилась Лариса Новожилова, чьё лицо от такой неслыханной дерзости пошло пунцовыми пятнами.

Я повернулся и удивлённо, смерив её оценивающим тренерским взглядом с ног до головы, применил излюбленный приём психологического давления:

— Товарищи… А вы вообще сюда зачем пришли, если не секрет? Кто вас звал?

— Посмотреть, как вы катаетесь, и оценить ваш уровень! — резко, звенящим голосом ответила Лариса.

— Ну вот! Правильно же я понимаю ситуацию, Василий Иосифович? — я снова хитро зыркнул на генерала. — Люди пришли просто посмотреть.

Василий Иосифович, окончательно сдаваясь, весело кивнул в знак полного согласия.

— Так вот и стойте у бортика, и молча смотрите, — отрезал я, разворачиваясь лицом к центру площадки. — И зачем тогда к нам лезть со своими местечковыми хотелками и портить людям праздник? Дядя Серёжа, запускай Вивальди! Шоу начинается!

Глязер от такой неслыханной дерзости окончательно потерял самообладание. Его лицо перекосилось от возмущения:

— Молодой человек! Мы, признаться, были готовы закрыть глаза на ваши провинциальные манеры и взять вас на полноценное обучение к лучшим мастерам столицы… Но с вашим скверным, вызывающим характером всякое желание помогать вам пропадает начисто!

— Товарищ Глязер, давайте мы поступим следующим образом, — я резко перешёл на свой привычный, веский тон взрослого главного тренера, от которого у любого спортсмена будущего подгибались колени. — Вы сейчас спокойно присядете на трибуну и внимательно посмотрите. А вот в самом конце, если у вас всё ещё сохранятся какие-то профессиональные вопросы, вы чинно подойдёте к руководителю спортивного общества ВВС товарищу Сталину и лично зададите их ему. Если мы на этом исчерпали наше маленькое недопонимание, то я, с вашего позволения, займусь тем, ради чего мы сюда из Читы приехали. Дядя Серёжа, пожалуйста, будь наготове. Как только я кивну — начинаем со «Шторма».

И, даже не дожидаясь ответа онемевшего от такой наглости Самсона Вольфовича, я развернулся и упругим, размашистым шагом поехал на самую середину катка.

Маловата площадка, что и говорить — развернуться в полную силу и заложить широкие дуги здесь физически негде. Зато искусственный лёд в манеже Марьиной Рощи оказался весьма недурственным: плотный, гладкий, без единой зазубрины. Для моих целей вполне сгодится.

Я замер по центру, выпрямил спину и коротко, резко кивнул полковнику у бортика. В ту же секунду над притихшей ареной из раструбов взревела яростная, бешеная и экспрессивная музыка Вивальди. И я мгновенно, без остатка растворился в ней.

У меня не было чёткого, заранее выверенного плана, я не просчитывал последовательность прыжков и не набрасывал общую канву танца. Это была чистая, первобытная импровизация великого мастера, соскучившегося по настоящему льду. Но даже этого хаотичного порыва хватило, чтобы на всём катке мгновенно повисла оглушительная, мёртвая тишина. Исчезли зрители, растаяли трибуны. Остались только бушующий музыкальный вихрь и хищный, чистый звон моих лезвий, с хрустом разрезающих ледяное полотно. Самая лучшая, самая идеальная атмосфера для катания. Я не видел никого вокруг. Существовали только музыка, бешеная динамика движений и полёты.

Яростный «Шторм» требовал агрессивного, плотного катания на предельных скоростях. Сложные дорожки шагов и каскады из двух, а затем и трёх сложнейших прыжков будущего сменяли друг друга практически непрерывным, лавинообразным потоком. Тело работало на пределе, выжимая максимум из молодой физподготовки. Трёхминутная классическая композиция пролетела в одно неуловимое мгновение.

Заключительное, бешеное вращение в ласточке, резкий стоп с веером ледяной крошки — и финальная точка.

А вокруг по-прежнему стояла звенящая, парализованная тишина. Боясь спугнуть это коллективное наваждение трибун, я плавно оттолкнулся и на прямых ногах медленно подъехал к своей свите у бортика. Сердце бешено колотилось в груди, лёгкие горели. Необходимо было срочно перевести дыхание и дать раскалённым мыслям хоть немного успокоиться.

Выдержав пару минут и утерев пот со лба, я коротко посмотрел на дядю Серёжу:

— Ну всё, я готов. Включайте «Очи чёрные». Покажем им цыганочку с выходом.

Как только над катком поплыли первые, тягучие звуки старинного романса, я мягко оттолкнулся от деревянного борта и плавно заскользил по идеальному искусственному льду. Здесь не нужна была яростная акробатика, здесь безраздельно правили чистый танец, глубокое внутреннее переживание и драма. Сложные, выверенные до миллиметра скольжения, затяжные вращения, неожиданные переходы и мгновенные смены ног — всё это плавно вплеталось в рисунок цыганской мелодии.

При этом сам я, как опытный мастер, прекрасно понимал: данная хореографическая постановка изначально больше рассчитана на женское одиночное катание, нежели на мужское. Конечно, моё новое четырнадцатилетнее тело, выросшее на жесткой гимнастической базе, без труда справлялось со сложнейшей растяжкой и пластикой, но профессиональное чутье упрямо подсказывало, что гибкая девушка смотрелась бы в этой программе куда более органично. Впрочем, это было лишь моё разбалованное стандартами XXI века видение. Для окружающих же людей на трибунах манежа в Марьиной Роще даже такое исполнение казалось запредельной, космической фантастикой. Сам я в этот момент поймал удивительное состояние: я словно не был внутри этого танца, а наблюдал за собой со стороны, как опытный сторонний зритель, от острого взора которого не ускользали ни мимика фигуриста, ни ошарашенные лица людей у бортика.

Вот и пролетели две с половиной минуты проката. Музыка плавно затихла.

Теперь предстояло самое тяжелое на сегодняшний день испытание для этого не до конца восстановившегося после госпиталя организма. Но одновременно — и самое завораживающее зрелище. Хронометраж — всего две минуты, но кавказский ритм там — чистый, первобытный огонь. Лезгинка не прощает пауз: ноги и руки должны находиться в непрерывном, бешеном движении каждую секунду.

Я не стал подъезжать к бортику, чтобы не сбивать дыхание. Просто продолжил мерно скользить по широкому кругу, на ходу расслабляя забившиеся мышцы и восстанавливая пульс. Так прошло несколько минут. Наконец я плавно остановился точно по центру площадки и коротко кивнул в сторону замершего дяди Серёжи.

Оглушительный, темпераментный и яростный мотив лезгинки разорвал тишину манежа.

Мои ноги теперь только и успевали двигаться в такт этому сумасшедшему кавказскому ритму. Мелкие, стремительные шаги, сложнейшие дорожки и вращения на колоссальной скорости сменяли друг друга в умопомрачительных, невиданных для пятидесятых годов вариациях. Воздуха в легких уже катастрофически не хватало, но вот осталось совсем немного, финальный аккорд. Я начинаю мощнейший, размашистый разгон по диагонали, подготавливаю корпус, не спеша делаю классический выход на дугу назад-наружу… Самый простой по своей механике прыжок — тулуп. Но в него я заложил крошечную, убийственную для этой эпохи изюминку.

Четыре. Безумных. Оборота. В воздухе.

Тело скрутилось в струну, на мгновение преодолев законы гравитации. Чистейшее приземление на одно ребро с идеальным, плавным выездом на ход назад. Финал.

Всё, теперь мне срочно нужен был глубокий отдых — ноги мгновенно налились свинцовой тяжестью, сказывалось критическое отсутствие регулярных ледовых тренировок. Кое-как удерживая спину ровной, я спокойно подкатил к бортику, остановился перед замершей администрацией ВВС и вежливо, с достоинством поклонился.

Вот теперь я точно знал — сделал всё на абсолютную, твердую пятерку. Конечно, впереди оставался колоссальный объем работы над физической выносливостью, но фундамент будущего был заложен прямо здесь, на глазах у потрясенной Москвы.

Василий Иосифович Сталин лично, торопливо распахнул передо мной деревянную калитку борта, впуская меня на резиновый настил. И едва я сделал первый шаг со льда, генерал крепко, по-мужски обнял меня за плечи, взволнованно бормоча прямо на ухо:

— Паразит… Слышишь, Володька? Ну ты и паразит! Такое сумасшествие на катке устроить… Теперь я тебя точно никому не отдам, сам лично на чемпионат Европы повезу! Наше общество ВВС таких бриллиантов из рук не выпускает!

Мне в ответ на его бурную радость осталось лишь устало, но торжествующе улыбнуться. И в эту самую секунду трибуны манежа наконец-то очнулись от оцепенения, и нас с головой накрыло лавиной оглушительных, восторженных оваций.

Немного успокоившись от пережитого шока, ко мне робким, нерешительным шагом подошла смущенная Лариса Новожилова.

— Владимир… можно я вас обниму? — тихо спросила она.

Я, абсолютно не ожидая от строгой советской чемпионки такого эмоционального порыва, немного растерянно посмотрел на неё. А она, быстро сделав шаг вперед, крепко прижалась ко мне.

— Спасибо вам… — прошептала Лариса, отстраняясь. — Это настоящее, непостижимое чудо. Я скажу сейчас за всех нас: мы даже в самых смелых мечтах никогда не надеялись увидеть такое на льду.

— Ну что вы, Лариса, — я мягко улыбнулся, возвращая себе привычную тренерскую уверенность. — У вас самой подрастают отличные, талантливые ученики. Я это точно знаю.

— И кто же? — она недоуменно и с явным подозрением воззрилась на меня. Откуда, мол, читинский пацан может знать её подопечных?

— Да та же Людмила Белоусова, к примеру. Я абсолютно уверен: она станет олимпийской чемпионкой, причём точно два раза подряд. Вот только её нужно как можно скорее снимать с одиночного и ставить в пару. Вот тогда всё получится на высшем уровне.

Новожилова смотрела на меня широко раскрытыми, полными потрясения глазами:

— В пару?.. И с кем же, по вашему авторитетному мнению, её нужно поставить?

— С Олегом Протопоповым. Из них получится просто феноменальный, идеальный дуэт. Он сейчас как раз в Ленинграде, тренируется у Нины Леплинской. Помяните моё слово, они перевернут весь мировой лёд.

— Но Люда — чистая одиночница! — горячо возразила Лариса. — Она подаёт огромные, колоссальные надежды именно сама по себе!

— Пожалуйста, поверьте моему опыту: в парном катании у неё этих надежд и потенциала в сотни раз больше. Кстати… если она сейчас здесь, на трибунах, дайте нам всего тридцать минут. Мы выйдем на лёд, и мы вас всех очень сильно удивим.

Услышав это, Глязер издал какой-то совершенно нечленораздельный, похожий на кряхтение звук. Василий Сталин от такого напора густо покраснел, а Новожилова лишь шумно и растерянно засопела. Видя, что взрослые окончательно впали в ступор и никакой вменяемой реакции от них сейчас не дождешься, я привычно взял весь процесс в свои руки. Пора было включать главного тренера.

— Кто у нас здесь Люда Белоусова? Подойди к бортику, пожалуйста! — звонко крикнул я на весь манеж.

Сквозь плотное кольцо окруживших нас хоккеистов и зевак робко просочилась невысокая, хрупкая шестнадцатилетняя девушка.

— Я… Я Люда Белоусова, — тихо отозвалась она, смущенно глядя на меня.

— Приятно познакомиться, Люда. Я — Владимир, — я протянул ей руку. В ладонях у неё были зажаты коньки. — Можно посмотреть на твою матчасть?

— Пожалуйста, — она послушно протянула мне свои ботинки.

Я критически осмотрел их. Да уж, качество кожи и лезвий оставляло желать много лучшего, обычная жесткая советская штамповка, но ничего другого в Марьиной Роще я прямо сейчас всё равно не найду.

— Отлично. Живо надеваем коньки и бегом на лёд, у нас ровно тридцать минут свободного времени. Дядя Серёжа! — крикнул я полковнику. — Пусть поставят «Очи чёрные» по кругу. Как пластинка закончится — заводите заново, без остановки.

И я, лихо развернувшись, первым выкатился на зеркальную гладь. Через пару минут ко мне неуверенно подъехала растерянная, явно напуганная общим вниманием девушка. Я тепло улыбнулся ей, разряжая обстановку:

— Люда, я что, такой страшный, что так сильно тебя пугаю?

Девушка несмело улыбнулась в ответ, её плечи немного расслабились:

— Да нет, просто… всё это как-то слишком неожиданно. И Глязер, и товарищ Сталин, и вы…

— Вот и замечательно, улыбка тебе очень идёт. Мы сейчас с тобой просто немного покатаемся вместе. Ничего сверхсложного делать не будем, не переживай. Я буду ехать рядом и всё детально объяснять по ходу. Ну как, готова?

Людмила решительно и утвердительно кивнула.

— Вот и прекраснейшим образом. Поехали.

И над катком в Марьиной Роще началось то, что я в своей жизни любил больше всего на свете — таинство сотворения танца. Великая магия, прекраснее которой для меня в этом мире не существовало ничего.

Лариса Новожилова, не мигая, заворожённо смотрела на ледовую площадку. Наконец она шумно выдохнула и потрясённо произнесла, обращаясь то ли к Глязеру, то ли к самому Сталину:

— Этот парень… он просто сумасшедший! В хорошем, абсолютно гениальном смысле этого слова. Вначале его дерзкое, вызывающее общение с нами, потом это невероятное сольное выступление с четверным прыжком, а теперь… Вы только посмотрите, он же творит на льду настоящее волшебство! Причём творит прямо сейчас, на наших глазах.

Она нервно поправила воротник пальто, не в силах оторвать взгляда от скользящей пары.

— Он ведь не просто механически показывает Людмиле, чего от неё хочет, — продолжала Новожилова, и в её голосе уже звенел чистый профессиональный азарт. — Он на ходу, за считаные минуты, полностью перестраивает весь её многолетний стиль катания. Те самые прыжки, над которыми мы в секции мучительно страдали последние полгода, он скорректировал всего за пятнадцать минут! Люда стала исполнять их свободно, без прежнего дикого напряжения и, главное, с видимым удовольствием! Посмотрите на её корпус: она стала стоять на коньках совершенно иначе — свободнее, раскованнее, увереннее. Он постоянно наклоняется к её конькам, что-то чертит на льду зубцом, показывает положение стопы и объясняет, объясняет без остановки… При этом Белоусова слушает его, буквально раскрыв рот от изумления. Ловит каждое движение, боясь пропустить хоть единое слово. Знаете что… мне уже самой безумно интересно, что из этого экспромта получится. Весь мой утренний скепсис улетучился без следа.

А тем временем на площадке, под затихающие аккорды очередной пластинки, Володя и Людмила плавно остановились точно по центру катка. Парень с улыбкой повернулся к нашему бортику и выразительно постучал пальцем по своему запястью, как бы показывая на воображаемые часы.

Тридцать минут истекли. Они были полностью готовы продемонстрировать результат своей секретной экспресс-тренировки.

Володя выразительно посмотрел на дядю Серёжу и сделал чёткий, повелительный жест рукой — ставь пластинку с самого начала. Снова зазвучали первые, щемящие душу аккорды старинного романса, и пара плавно поехала.

Они грациозно разъехались в разные стороны, одновременно и абсолютно синхронно выполнили высокий, пронзительный аксель, затем зафиксировали безупречную ласточку и снова мягко съехались друг с другом в центре катка. Взявшись за руки, ребята выдали сложнейшую, витиеватую дорожку шагов. И в этот момент на льду произошло настоящее чудо. Фигуристы разошлись по дугам, и каждый начал безупречно выполнять свою часть раскатистой восьмерки. Когда они на огромной скорости двинулись наперерез друг другу, над катком пронёсся вздох ужаса — все присутствующие у бортика хоккеисты были на сто процентов уверены, что подростки сейчас неминуемо столкнутся грудь в грудь.

Но на точке пересечения траекторий последовал одновременный, взрывной толчок. Да, это был всего лишь одинарный тулуп, но делали они его синхронно, пролетая в воздухе буквально в сантиметрах друг от друга на встречных курсах! Громкий, испуганный вскрик удивления и облегчения эхом раздался над притихшей площадкой, едва они благополучно разминулись.

Через несколько секунд они снова съехались — ровно для того, чтобы Володя мощным, уверенным движением вскинул партнёршу вверх. Людмила на мгновение замерла прямо у него над головой, словно парящая птица, а он тем временем на одной ноге уверенно вращался вокруг своей оси. И тут же — резкий, хлёсткий выброс! Описав в воздухе два чистейших оборота, Белоусова мягко приземлилась на ход назад, а прямо рядом с ней, выполнив безупречный двойной аксель, оказался Владимир. Не теряя ни секунды, он подхватил её за руку и неуловимым, ювелирным движением перевёл её тело в идеально горизонтальную плоскость. Сам Влад прочно зафиксировал позицию в глубоком «циркуле», а Людмила, удерживая его ладонь, на одном коньке заскользила по кругу, едва не касаясь затылком ледяной корки.

Сзади у бортика, заставив Ларису Новожилову испуганно вздрогнуть, раздался новый, полный благоговейного шока женский голос. Это была зашедшая в манеж Татьяна Толмачёва.

— Боже мой… Это же настоящая «спираль смерти»! — поражённо прошептала она. — Смотрите… Один оборот, второй, третий, четвертый… Да что они вообще творят на нашем льду?!

Новожилова на миг обернулась, чтобы коротко кивнуть подошедшей коллеге, но когда вернула взгляд на площадку, Люда Белоусова уже птицей взмыла высоко вверх в умопомрачительной параллельной подкрутке. Владимир мягко, как пушинку, подхватил её у самого льда и бережно отправил в плавное скольжение. И снова — непрерывный поток элементов: каскадная дорожка шагов, синхронная спираль и безупречно параллельное вращение. Не давая зрителям опомниться, Володя повёл партнёршу на прыжковый каскад — три элемента подряд: лутц, тулуп и сальхов! Под занавес — очередная высокая, монументальная поддержка. Музыка плавно замерла, и пара застыла на месте, крепко, по-спортивному обнявшись.

В манеже Марьиной Рощи воцарилась гробовая, звенящая тишина. Владимир внимательно, с мягкой тренерской улыбкой посмотрел на тяжело дышащую Людмилу. Девушка счастливо заулыбалась и коротко, согласно кивнула ему в ответ: «Давай!».

Взявшись за руки, они снова стремительно набрали ход, мощный, одновременный толчок — и над ледяным полотном взвился безупречный, идеально синхронный двойной лутц! На этой победной ноте довольные, раскрасневшиеся ребята дружно подкатили к нашему ошарашенному бортику.

И в ту же секунду сумасшедший шквал аплодисментов буквально взорвал тишину стадиона.

Мы плавно подкатили к бортику, где нас ждала ошарашенная, замершая от восторга администрация ВВС. Я по-прежнему крепко держал за руку раскрасневшуюся, счастливо улыбающуюся Людмилу. Посмотрев прямо в глаза Ларисе Новожиловой, я искренне произнёс:

— Я хочу от всего сердца поблагодарить вас, Лариса, и тебя, Люда. Спасибо за то, что дали мне редкую возможность получить истинное, колоссальное удовольствие от такого потрясающего совместного катания.

Но, разумеется, удержаться от профессионального тренерского ехидства я физически не мог. Повернув голову и выразительно, с лёгким прищуром посмотрев на Самсона Глязера, я иронично добавил:

— Ну… как-то так, уважаемый мэтр. За тридцать минут экспромта. Без всякого черчения кругов и обязательных фигур.

Самсон Вольфович лишь беззвучно открыл и закрыл рот, окончательно растеряв весь свой столичный апломб. Больше спорить со мной о методиках обучения в СССР не решился бы никто.

Развернувшись к командующему ВВС, я сменил тон на вежливый и деловой:

— Василий Иосифович, если вы не против, я бы хотел поехать в гостиницу. Тело после госпиталя гудит, мне нужно как следует отдохнуть.

Генерал-лейтенант Сталин всё понял без лишних слов. Он окинул меня долгим, нечитаемым взглядом, в котором мешались дикий восторг и глубокое уважение, а затем коротко кивнул своей группе сопровождения:

— Отвезите молодого человека в люкс. С комфортом.

Повернувшись ко мне, Василий Иосифович тепло добавил:

— Володя, отдыхай. Я чуть позже, ближе к вечеру, лично к вам с Сергеем заеду, поговорим обстоятельно. Хорошего отдыха.

— Большое спасибо, Василий Иосифович.

Я быстро ушёл в раздевалку, сбросил фигурные коньки от дяди Йоси, аккуратно уложил их в рюкзак и, накинув куртку, в сопровождении двух молчаливых «тихушников» в штатском быстрым шагом покинул каток в Марьиной Роще. Сзади ещё долго гремели голоса хоккеистов и суета спортивных чиновников. Затылком я отчётливо чувствовал: этот вечер в Москве точно не будет скучным. Мой дневной бенефис неизбежно запустил огромные номенклатурные шестерёнки.

И я не ошибся.

https://author.today/work/604424

1 том из моего нового цикла, полностью готов. Нужна ответная реакция, размещать или нет. Жду комментарии. Спасибо за помощь.

Они думали, что их время ушло. Они ошибались.

Три ветерана элитного спецподразделения, изломанные гражданской неустроенностью, ранениями и болезнями, натыкаются в глухих полесских лесах на то, во что современная наука поверить не способна. Древняя аномалия открывает невидимую дверь в суровое, первозданное раннее Средневековье.

Но этот затерянный зеркальный мир не просто девственно чист — он лечит. Хроно-энергия чужого прошлого возвращает израненным бойцам их тридцатилетнюю молодость, здоровье и былую курсантскую силу.

Рубикон перейден. Мосты сожжены

Уважаемые читатели! Если вам интересен роман, обязательно нажмите кнопку "Мне нравится" и добавьте книгу в библиотеку и обязательно подпишитесь на автора, то бишь меня. Это очень поможет развитию истории! Спасибо!