Глава 5.

Я так и не узнал, кому именно, что и какими словами рассказывал дядя Серёжа в это воскресенье. Но факт оставался фактом: уже ранним утром в понедельник мы с мамой стояли у строгого серого здания КПП военного аэродрома. В руках у нас было по небольшому чемоданчику, за спиной у меня висел походный рюкзак, а на плече на брезентовом ремне покоилась завернутая в плотную ткань шестиструнная гитара. Мы терпеливо ждали нашего проводника.

Наконец тяжелая дверь пропускного пункта распахнулась, и к нам вышла группа старших офицеров. Возглавлял её дядя Серёжа. Сейчас он был при полном параде, в идеально отутюженной синей летной форме. Вся его грудь была плотно закрыта рядами боевых орденов и медалей, а над ними ярко и гордо горела золотым огнем медаль «Золотая Звезда» Героя Советского Союза. При виде этого монументального великолепия я невольно проникся к нашему соседу глубочайшим уважением — на фронте дядя Серёжа явно спуску врагам не давал.

После короткого, официального знакомства с дежурным по части нас оперативно провели вовнутрь охраняемой зоны и усадили в армейский «козлик» ГАЗ-67. Машина с ревом рванула по бетонным плитам прямиком к взлетной полосе.

Нас подвезли к стоявшему чуть поодаль двухмоторному самолёту. Это был легендарный военно-транспортный Ли-2, рабочая лошадка советской авиации тех лет. Возле него о чём-то весело переговаривались и смеялись лётчики в кожаных куртках. Завидев приближающийся автомобиль, они мгновенно подобрались. От группы отделился командир экипажа. Он четко приложил руку к козырьку фуражки и доложил:

— Товарищ полковник, экипаж к выполнению специального рейса полностью готов!

Затем пилот с явным, нескрываемым любопытством скользнул взглядом в мою сторону и с легкой улыбкой спросил:

— Это, получается, и есть наш особо ценный пассажир с личным грузом?

Дядя Серёжа веско и согласно наклонил голову.

— Он самый, капитан. Проходите в салон, — повернулся полковник к нам с мамой. — Сразу честно предупреждаю: на высоте будет собачий холод, отопление у нас тут условное. Так что не стесняйтесь, внутри на лавках лежат теплые овчинные тулупы. Закутывайтесь по самые уши, и полетели. Нам до промежуточного аэродрома часов пять пилить.

Погрузились мы споро и без суеты. Едва заняв жесткие металлические сиденья вдоль борта, я натянул на себя огромный, пахнущий овчиной и порохом тулуп, а дядя Серёжа заботливо набросил сверху еще парочку. К слову, мою гитару тоже бережно, как младенца, замотали в толстую меховую шкуру, чтобы от перепада температур не повело деревянный гриф.

Как только Ли-2 с натужным ревом оторвался от читинской земли и набрал высоту, по металлическому салону тут же загулял ледяной сквозняк. Ситуацию усугублял монотонный, оглушающий гул поршневых двигателей. Понимая, что поделать ничего нельзя, я укутался в спасительные тулупы буквально с головой, закрыл глаза и, поддавшись укачивающей тряске, сам не заметил, как провалился в глубокий, безмятежный сон. Молодой организм после госпиталя и бурной субботы требовал восстановления.

Разбудил меня крепкий толчок в плечо. Дядя Серёжа аккуратно тряс меня за край мехового воротника. До посадки, судя по изменившемуся, более низкому звуку работы моторов, оставалось минут пятнадцать.

— Ну-ка, малец, просыпайся, — весело загудел полковник в ухо. — Давай, приводи себя в божеский вид. Нас на земле встречать будут серьезные люди, а ты сонный, как сурок после спячки.

Встреча на земле прошла на самом высшем уровне, какой только можно было представить. Моё зрелое, далеко недетское сознание, повидавшее в прошлой жизни немало мировых арен, сейчас должно было перенести колоссальный, запредельный стресс. Прямо у трапа самолёта нас ждала строгая группа высокопоставленных офицеров во главе с молодым, подтянутым генералом в сине-голубой шинели ВВС. Но стоило этому генералу повернуться к нам лицом, как я на мгновение полностью потерялся во времени и пространстве. Земля буквально ушла у меня из-под ног. К личной встрече с самим Василием Иосифовичем Сталиным я объективно готов не был.

Пока я лихорадочно приходил в себя, дядя Серёжа уже вовсю по-мужски обнимался с Василием — они явно были старыми боевыми товарищами по летному делу.

Генерал-лейтенант Сталин отстранился, перевёл свой острый, цепкий взгляд на меня и с вызовом прищурился:

— Ну что, молодёжь, дядя Серёжа говорит, ты у нас феномен. Удивишь боевых летунов?

— Удивлю, Василий Иосифович, — твёрдо ответил я, глядя ему прямо в глаза и мгновенно беря себя в руки. — Обязательно удивлю.

— И чем же? — Сталин усмехнулся, затягиваясь папиросой. — Своими чудо-песнями?

— Песни — само собой. Но сначала я могу научить ваших знаменитых хоккеистов правильно на коньках стоять, биомеханику им поправить. А вот после тренировки можно будет и спеть.

Дружный, раскатистый хохот офицеров штаба ВВС был мне мгновенным ответом. Шутка дерзкого мальчишки им явно пришлась по душе. В этот момент сзади аккуратно подошла мама, вежливо поздоровалась и представилась по форме.

Василий Иосифович тут же преобразился, галантно козырнул и открыто улыбнулся:

— Тамара Эрастовна, не переживайте. Вас сейчас на штабной машине с комфортом отвезут в лучшую гостиницу округа, отдыхайте с дороги. Ну а мы с вашим молодым человеком прямо отсюда съездим на каток. Поглядим в деле, чему эта молодёжь собирается учить мастеров. Сева! — крикнул он стоявшему чуть поодаль легендарному Всеволоду Боброву. — А ты давай, готовься, настраивай ребят! Гонять вас сегодня будут, чувствует моё сердце!

Новый взрыв дружного смеха сопроводил его слова. Настоящий Бобров лишь хмыкнул, азартно поправив кепку.

— Благодарю вас, Василий Иосифович, — мягко отозвалась мама. — Я действительно немного устала от перелёта, с огромным удовольствием воспользуюсь вашим предложением и отдохну.

— За сына даже не беспокойтесь, Тамара Эрастовна. Мы за ним присмотрим как за родным.

— Спасибо. Я вам верю.

Сталин размашисто махнул рукой, и к трапу тут же с тихим шуршанием покрышек подогнали вереницу новеньких представительских автомобилей ЗИС. Рассевшись по машинам, мы оперативно разъехались в разные стороны.

В просторном и роскошном салоне генеральского ЗИСа Василий Иосифович с Серёжей увлечённо вспоминали какие-то свои старые фронтовые вылеты и общих знакомых. Я же тем временем прильнул к стеклу, жадно разглядывая послевоенную сталинскую Москву. Она была совершенно, абсолютно не похожа на ту огромную, неоновую и высотную столицу из XXI века, которую я помнил по своей прошлой жизни. Здесь ещё пахло дровяным дымом, по улицам катили редкие «Победы» и троллейбусы-МТБ, а люди ходили в строгих суконных пальто.

— Ну, как тебе Москва, Владимир? — неожиданно прервал мои мысли Сталин, повернувшись с переднего сиденья.

— Красивая… Как и всегда, Василий Иосифович, — искренне выдохнул я.

Моя секундная оговорка — это мысленное «всегда», выдавшее во мне гостя из будущего — к огромному счастью, пролетела мимо ушей взрослых.

— Это да, — удовлетворенно кивнул генерал, зажигая новую папиросу. — Москва у нас всегда красивая.

— Василий Иосифович, а куда конкретно мы сейчас едем? — поинтересовался я, поправляя рюкзак, где лежали коньки от дяди Йоси.

— В Марьину Рощу, — с хитрой, азартной улыбкой произнес Сталин. — Там у нас каток с искусственным льдом. Вон, сзади в машинах ребята из команды ВВС вместе с Бобровым едут, у них вся форма при себе. Вот там, на месте, ты их и поучишь скольжению. Покажи им класс.

— Что ж, ВВС ваши — это хорошо, — деловито, чисто по-тренерски кивнул я в ответ. — Им в этом сезоне всё равно чемпионами Союза быть. Так что нужно прямо сейчас показывать, как лучше и эффективнее играть на высоких скоростях, чтобы золото не упустить.

Василий с Сергеем одновременно разулыбались, и полковник весело толкнул генерала в плечо:

— Видишь, командир, какого я тебе уникального тренера из самой Читы привез? Парень даже на сто процентов уверен, что твои летуны в этом году чемпионами станут! Каков пророк, а?

Но сразу после этих слов веселье в салоне как-то резко, в одно мгновение оборвалось. Оба офицера внезапно замолчали и очень тяжело, пристально и внимательно посмотрели на меня через зеркало заднего вида. Слишком уж не по-детски прозвучала моя фраза о чемпионстве, как непреложный, заранее известный факт.

А я что? А я ничего. Сделал самое невинное мальчишеское лицо и продолжил как ни в чём не бывало смотреть в окошко на мелькающие московские переулки. Дальше до самой Марьиной Рощи мы ехали в гулкой, напряженной тишине, а мужчины время от времени бросали на меня настороженные, косые взгляды. Чёрт его знает, что там дядя Серёжа успел нарассказать Василию Сталину про мои пророческие песни и ледовые кульбиты, но почва для подозрений явно была подготовлена знатная.

Прогулка от места, где припарковались наши ЗИСы, до здания катка проходила медленно. Несмотря на то что на дворе стоял разгар рабочего понедельника, на улицах Марьиной Рощи было многолюдно. Прохожие мгновенно узнавали шествовавшего впереди Василия Сталина и шедших следом звёздных игроков ВВС. Люди то и дело замедляли шаг, оборачивались, уважительно здоровались, а некоторые посмелее подходили ближе и искренне желали команде новых громких побед в чемпионате.

Пока мои визави неторопливо раскладывали свои тяжёлые баулы в просторной генеральской раздевалке и готовились к выезду, я времени терять не стал. Быстро переоделся, достав из рюкзака простые спортивные штаны и шерстяную курточку. Затем бережно извлёк на свет хоккейные коньки, сработанные гениальными руками читинского сапожника дяди Йоси, и принялся их надевать. Всеволод Бобров, застёгивая щитки, краем глаза заметил необычную форму ботинок и лезвий. Он молча подошёл ближе и принялся очень внимательно, с профессиональным прищуром наблюдать за тем, что я делаю. На этих коньках был и жесткий стакан, и высокая защита голеностопа — невиданная роскошь для советского спорта начала пятидесятых.

Надевая и плотно шнуруя коньки, я мимоходом посмотрел по сторонам и, словно бы ни к кому конкретно не обращаясь, негромко спросил:

— А на лёд уже можно выйти? И ещё… я бы хотел клюшку попросить с шайбой. Свои-то из Читы привезти не догадался.

Бобров, продолжая буравить меня и мои диковинные коньки пристальным взглядом, что-то неразборчиво пробурчал себе под нос, а затем резко развернулся к раздевалке:

— Юра! Пантюхов, а ну поди сюда. Дай молодому человеку запасную клюшку и шайбу, пускай покрутится, побегает малость. — Великий Сева хитро ухмыльнулся и добавил: — Да и сам давай, зашнуровывайся поживее. Против него сейчас на лёд выйдешь. Смотри только, не зашиби мальца с горяча, аккуратнее там.

Минут через десять на идеально гладкий искусственный лёд вальяжно, поигрывая плечами, выкатился Юрий Пантюхов. Сделав пару эффектных, размашистых кругов, он с лёгкой снисходительностью обратился к стоявшему у бортика Боброву:

— Михалыч, мне как действовать? Сразу у него шайбу отобрать, а потом пускай попробует у меня её забрать? Что за упражнение?

— Давай, Юра, делай как знаешь. Начинай, — махнул рукой Всеволод Михайлович.

Юрий, победно улыбаясь, только-только собирался вальяжно покатиться в мою сторону, как я, не дожидаясь его атаки, неуловимым движением кисти сам хлёстко отпасовал ему шайбу точно в крюк.

Столичный хоккеист принял этот подарок, но не успел он даже толком её обработать, как я на сумасшедшем стартовом ускорении коршуном налетел на него. Короткий финт, резкий подбой клюшки снизу — и я тут же, на глазах у всей команды, вчистую обокрал мастера спорта.

Пару секунд Пантюхов с абсолютно непонимающим, ошарашенным видом смотрел на свою пустую клюшку, а затем, густо покраснев от обиды, яростно бросился за мной вдогонку.

Следующие минуты две все присутствующие в манеже — включая замершего у бортика Василия Сталина — заворожённо смотрели, как у лучшего нападающего ВВС решительно ничего не получается. Я закладывал такие крутые виражи на своих коньках будущего, так резко тормозил и уходил в стороны на противоходе, используя мышечную память взрослого тренера, что Юрий лишь рассекал воздух. Отобрать у меня шайбу в одиночку он физически не мог.

Бобров первым не выдержав этого позора, громогласно рявкнул на весь каток:

— Лёва! Мишин, на лёд живо! Помоги уже Юрке поймать этого шустрого читинского чертяку!

Защитник Лев Мишин пулей выкатился из калитки и, заложив корпус, с ходу понёсся прямо на меня по правому флангу. С другого боку, тяжело дыша и злясь на самого себя, на меня увлечённо летел Пантюхов. Они зажимали меня в классические хоккейные «клещи». Но я просчитал их траекторию на три шага вперёд. В самый последний момент, когда столкновение казалось неизбежным, я резко затормозил, пропуская их инерцию мимо себя. И, как и ожидал, хоккеисты, не доехав до меня буквально полметра, на полной скорости со всего маху врезались друг в друга.

Громкий, раскатистый хохот всей команды ВВС и самого генерала Сталина эхом разлился по пустой площадке.

Тяжело, кряхтя поднявшись со льда и потирая ушибленные бока, Юра и Лёва о чём-то сердито переговорили между собой, а затем медленно разъехались в разные стороны, теперь уже совершенно иначе — настороженно и с огромным уважением — поглядывая на четырнадцатилетнего Володю.

Я с легкой усмешкой перевел взгляд на Боброва у бортика:

— Михалыч, смотри! Вот как на самом деле надо играть.

С этими словами я хлёстким щелчком снова послал шайбу Юрию Пантюхову. На этот раз, уже изрядно наученный горьким опытом, нападающий принял её максимально собранно и мгновенно, по-профессиональному надёжно, укрыл её от меня своим мощным корпусом. Но меня это не смутило. Всего два мощных, взрывных толчка лезвиями — и я на приличной скорости плечо в плечо жестко встречаю его.

Не ожидавший от четырнадцатилетнего мальчишки такой взрослой, литой плотности и идеального баланса, мой оппонент потерял равновесие и картинно распластался на льду. А я, спокойно подхватив бесхозную шайбу крюком, неспешно направился в сторону Лёвы Мишина. Защитник, разъярённый падением товарища, словно разъярённый бык, на полной скорости понёсся прямо на меня, собираясь впечатать наглеца в борт.

Я не стал уклоняться. За долю мгновения до неминуемого столкновения я резко, пружинисто присел, занижая центр тяжести и принимая всю массу летящего Лёвы на своё плечо, а затем с коротким кряхтением резко выпрямился. Потеряв всякую опору под ногами, Лёва буквально взмыл ввысь. Сделав в воздухе эффектный, безумный оборот и чуть не зацепив меня своими начищенными коньками, он с глухим стуком приземлился спиной на лед. Классическая, безупречно исполненная «мельница» из будущего.

Весь каток в Марьиной Роще мгновенно замер. В манеже повисла гробовая, звенящая тишина.

Бобров, чьё внимание было обострено до предела, вдруг заметил, что за этой фантастической сценой с трибуны внимательно наблюдает какой-то случайный парень в красно-белом шарфе. Спартаковский шпион! Среагировал великий Сева молниеносно, зычно прикрикнув на всю арену:

— Так, ну-ка, молодёжь, живо поднимаемся со льда! И все ко мне, быстро!

Когда мы с потирающими ушибы хоккеистами подъехали к бортику, Всеволод Михайлович ошарашенно посмотрел на замершего рядом генерала Сталина и молча, с глубоким уважением протянул ему руку.

Василий Иосифович криво усмехнулся, крепко пожал протянутую ладонь Боброва и, косясь на меня со смесью восторга и подозрения, обратился к моему дяде Сергею:

— Уделали вы нас, полковник… Вчистую уделали на нашем же льду. Ну что, Серёж, веди своего самородка. Теперь — за гитару? Послушаем, какие он там песни поёт.

— Василий Иосифович, за гитару ещё рано, — спокойно возразил я, расстёгивая куртку. — Вы погодите. Я сейчас коньки сменю и покажу вам всем, зачем я на самом деле сюда из Читы приехал.

За моей процедурой переодевания — когда я бережно убрал хоккейные коньки и достал те самые изящные фигурные ботинки от дяди Йоси, с меховым подкладом и острыми зубцами на лезвиях — затаив дыхание, уже смотрели абсолютно все присутствующие на стадионе.

Дядя Сергей протянул мне дымящуюся металлическую кружку с горячим чаем:

— На, согрейся малец перед выходом.

— Спасибо, дядя Серёж, но давайте через пару минут. Сейчас сначала программу откатаю, пока мышцы горячие, — мягко отказался я.

Ступив на лед, я сделал несколько быстрых кругов по площадке Марьиной Рощи, привыкая к совершенно иной биомеханике и смене коньков. Фигурные лезвия от дяди Йоси сидели идеально. Набрав скорость, я выехал на самую середину пустого катка, сделал лёгкий, благородный поклон в сторону замершего у бортика генерала Сталина, выпрямился и замер.

Терпеть не могу кататься в гробовой тишине, без музыки — в такие моменты всегда кажется, будто из проката выдрали саму душу. Но делать было нечего. Я мысленно запустил в голове ритм и заскользил. Для начала — простенькая, черновых набросков короткая программа.

Ну что же, мастера, смотрите. Включаем «задний ход», глубокое наружное ребро, резкий толчок зубцом — и я легко взмываю в воздух на безупречный тройной тулуп! Чистейшее приземление на одну ногу и без малейшей паузы, с ходу — каскадом сложнейший двойной риттбергер. И снова плавное, скоростное движение назад. Переходим к тяжелой артиллерии: прыжок с внутреннего ребра, три стремительных витка в воздухе — тройной лутц, приземление и сразу же в связке двойной флип.

Теперь нужно показать им дорожку шагов. Я полетел по катку, выписывая безумные спирали, выкрюки и вращения, заставляя Боброва судорожно вцепиться в бортик. И, наконец, завершающий, коронный аккорд. Глубокий присед, разбег лицом вперед, яростный толчок — и я буквально взлетаю под самый потолок манежа. Три с половиной оборота в воздухе! Безумный тройной аксель! Филигранное приземление, быстрый промежуточный шаг-ойлер и мгновенный выезд на тройной сальхов!

Последнее волчковое вращение с бешеным ускорением — и резкий, эффектный стоп с фонтаном ледяных искр.

Фух… Откатал. Тяжело дыша, я вытер пот со лба. Вроде бы даже чистенько получилось для этого тела.

В манеже на несколько мгновений повисла мёртвая, парализованная тишина. А затем Марьина Роща буквально взорвалась громом яростных аплодисментов. Хоккеисты ВВС кричали и свистели, не скрывая дикого востога.

Я ещё раз вежливо поклонился льду и неторопливо поехал к ожидающей меня у бортика ошарашенной группе.

— Ну вот, — улыбнулся я, принимая кружку. — Вот теперь можно и горячего чаю попить, и за гитару взяться.

Спокойно, без суеты сняв фигурные коньки в раздевалке и вернувшись в свитере, я сделал пару глотков и посмотрел на притихших хоккеистов. Взяв в руки шестиструнку, я резко ударил по струнам, задавая чеканный спортивный марш:

— Исполняется специально для команды ВВС. Эта песня звучит в Москве впервые в истории. «Гимн хоккеистов»!

— Звенит в ушах лихая музыка атаки,

Точней отдай на клюшку пас, сильней ударь!

И всё в порядке, если только на площадке

Великолепная пятёрка и вратарь…

Суровый бой ведёт ледовая дружина,

Мы верим мужеству отчаянных парней.

В хоккей играют настоящие мужчины —

Трус не играет в хоккей!

Трус не играет в хоккей!..

Пока в манеже стояла оглушительная, благоговейная тишина и мастера переваривали эти фантастически точные слова про «великолепную пятерку», я заговорщицки подмигнул Сталину и сразу же продолжил:

— А для боевых лётчиков ВВС и лично для товарища генерал-лейтенанта — ещё одна песня!

И яростный, ревущий аккорд гитары, похожий на запуск поршневого двигателя, расколол тишину катка, переходя к бессмертной балладе Высоцкого:

— Я — «Як»-истребитель, мотор мой звенит,

Небо — моя обитель!

Но тот, который во мне сидит,

Считает, что он — истребитель…

«А вот теперь, Володя, тебя эти суровые мужики точно на руках носить будут…» — промелькнула в голове весёлая мысль, едва я перевёл дух после финального аккорда «Истребителя».

И пока над притихшим ледовым манежем в Марьиной Роще ещё стояла звенящая, ошарашенная тишина, из толпы хоккеистов, активно работая локтями, вперёд пробился невысокий плотный мужчина. Судя по его строгому цивильному пальто и интеллигентному лицу, это был кто-то из спортивного руководства ВВС или ведущих методистов округа. Он смотрел на меня так, словно перед ним только что приземлилась летающая тарелка.

— Молодой человек… Вольдемар… или как вас там? — заикаясь от избытка чувств, выдавил он из себя. — А вот то, что вы сейчас только что показали на льду… Все эти немыслимые обороты, шаги… Это как? Это из какой вообще науки?!

Я лишь понимающе улыбнулся, глядя на его круглые от шока глаза, и снова мягко перебрал струны гитары. «Ну что же, спасибо замечательной поэтессе Анне Соколовой за её песню из будущего, — подумал я про себя. — Думаю, её строчки — это сейчас самый лучший, самый исчерпывающий ответ для этих людей».

И над замершим московским льдом, под тихий, хрустальный перебор шестиструнки, поплыл мой негромкий, но удивительно чистый голос:

— Как только касаются лезвия льда,

Я словно во власть волшебства попадаю.

Скользить так легко — я как будто летаю,

И этот полёт манит сердце сюда…

Узоры на хрустальном полотне

Рисую, как в последний раз,

И на трибунах не осталось, нет,

Холодных душ и глаз.

Мечту свою вовеки не предам,

Трудом открою все замки,

И снова принесут победу нам

Фигурные коньки!..

Последний аккорд мягко растаял под высокими сводами манежа. Мужчина в пальто так и остался стоять с приоткрытым ртом, медленно переваривая эти пронзительные слова о верности своей ледовой мечте. Володя Ворон в этот день окончательно и бесповоротно заставил всю спортивную элиту Москвы поверить в невозможное.

Вот теперь, когда все присутствующие в манеже заворожённо смотрели на меня, можно было со спокойной совестью попросить ещё одну чашечку горячего чаю. Погрев ладони о металл, я сделал последний глоток и бережно зачехлил шестиструнку.

— Прошу прощения, товарищи, но пальцы уже совсем замёрзли, — мягко улыбнулся я хоккеистам. — Концерт на этом мы, пожалуй, будем заканчивать.

Подхватив в одну руку свой походный рюкзак с коньками от дяди Йоси, а во вторую — гитару, я неторопливо пошёл в сторону выхода, к ожидавшей нас веренице ЗИСов. Однако далеко уйти мне не удалось. Сталин, Сергей и Бобров мгновенно догнали меня у дверей и, взяв в плотное, своеобразное кольцо, вместе со мной направились к машинам. Никакой вальяжности в их движениях больше не было — они шли рядом с равным.

Едва мы захлопнули тяжелые двери просторного генеральского авто и машина плавно тронулась с места, Василий Иосифович развернулся ко мне с переднего сиденья. Он протянул свою открытую ладонь и глухим, сорванным от нахлынувших эмоций голосом произнес:

— Спасибо за «Як»-истребитель, Володя. До печёнок проняло.

Всеволод Бобров не остался в долгу. Его огромная, мозолистая ладонь тут же веско легла поверх наших:

— И за хоккей спасибо, парень. Сильнее слов я в жизни не слышал.

Дядя Сергей, загадочно улыбаясь, аккуратно протянул мне обратно гитару:

— А теперь, Володенька, давай за Победу. И о матери — пожалуйста. Сделай милость для фронтовых друзей.

Сталин и Бобров непонимающе уставились сначала на полковника, а затем на меня. Они ведь ещё не знали, какие козыри остались в моей тетради. Ну а мне что оставалось делать в такой компании? Только петь, выворачивая душу наизнанку.

— Ну что ж… — я покрепче перехватил гриф, приглушил струны и тихонько тронул меланхоличный, плачущий аккорд. — Тогда всё же начну с «Баллады о матери».

Мой ломающийся подростковый голос зазвучал в замкнутом пространстве машины удивительно камерно и пронзительно:

— Постарела мать за тридцать лет,

А вестей от сына нет и нет.

Но она всё продолжает ждать,

Потому что верит, потому что — мать.

И на что надеется она?

Много лет, как кончилась война…

Много лет, как все пришли назад,

Кроме мёртвых, что в земле лежат…

Сколько их в то дальнее село

Мальчиков безусых не пришло…

В салоне ЗИСа стало нечем дышать. Василий Сталин намертво замер, уставившись в лобовое стекло, а его пальцы, сжимавшие папиросу, заметно дрожали. Всеволод Бобров опустил голову, тяжело вздыхая в такт мелодии. Песня о материнской вере и боли послевоенных лет безжалостно резала по живому.

Не давая им окончательно погрузиться в эту пучину скорби, я сделал короткий вдох-выдох и перешёл к своей самой любимой песне. Я резко ударил по струнам, и салон автомобиля заполнился торжественным, ликующим и одновременно щемящим маршем великого триумфа:

— День Побены, как он был от нас далёк,

Как в костре потухшем таял уголёк.

Были вёрсты, обгорелые, в пыли —

Этот день мы приближали как могли!

Этот День Победы —

Порохом пропах,

Это праздник —

С сединою на висках,

Это радость —

С слезами на глазах…

День Победы!

День Победы!

День Победы!..

Дальнейший путь до гостиницы ВВС прошел в полной, оглушительной тишине. Ни Василий Сталин, ни Всеволод Бобров больше не проронили ни слова — они сидели, глубоко погруженные в свои мысли, переваривая услышанные песни будущего. Тяжелый генеральский ЗИС плавно шуршал покрышками по московскому асфальту, унося нас прочь от катка в Марьиной Роще.

И только когда автомобиль мягко затормозил у парадного входа в массивное сталинское здание гостиницы, Василий Иосифович медленно повернулся ко мне. Он внимательно, уже без тени былой генеральской снисходительности, посмотрел мне прямо в глаза и тихо спросил:

— Ну хорошо, Володя… Песни твои я услышал, катание и приемы на льду увидел. Теперь скажи мне прямо: что конкретно ты хотел предложить лично мне?

Я аккуратно опустил гитару в чехол, застегнул рюкзак с коньками от дяди Йоси и спокойно, с уверенностью опытного тренера-деспота ответил:

— Василий Иосифович, предложение у меня простое. Давайте этой зимой заберем для СССР золотые медали чемпионатов Европы и мира по фигурному катанию. А параллельно — прямо сейчас начнем готовить ваших ребят из ВВС, чтобы на ближайшем чемпионате мира по хоккею в пух и прах разнести канадцев и взять мировое золото.

Сталин на секунду опешил от такой космической наглости, а затем на его лице проступила горькая, но азартная усмешка. Он покачал головой:

— Да-а… Совсем скромная молодёжь у нас в Чите пошла, как я погляжу. Задачи планетарного масштаба ставишь, парень. Но… я тебя понял. Я очень хорошо подумаю над твоими словами и решу, что мы можем сделать на самом верху. А теперь — иди. Хорошего отдыха тебе, Володя. Маме привет.

— Спасибо, Василий Иосифович. До свидания.

Попрощавшись с генералом, Бобровым и дядей Сергеем крепким кивком, я толкнул тяжелую дверь автомобиля. ЗИС плавно тронулся с места, увозя потрясенное спортивное руководство округа, а я перехватил рюкзак поудобнее и уверенным шагом направился внутрь гостиничного вестибюля, навстречу ждущей меня маме. День в Москве определенно удался. Колеса истории были запущены.https://author.today/work/604424

1 том из моего нового цикла, полностью готов. Нужна ответная реакция, размещать или нет. Жду комментарии. Спасибо за помощь.

Они думали, что их время ушло. Они ошибались.

Три ветерана элитного спецподразделения, изломанные гражданской неустроенностью, ранениями и болезнями, натыкаются в глухих полесских лесах на то, во что современная наука поверить не способна. Древняя аномалия открывает невидимую дверь в суровое, первозданное раннее Средневековье.

Но этот затерянный зеркальный мир не просто девственно чист — он лечит. Хроно-энергия чужого прошлого возвращает израненным бойцам их тридцатилетнюю молодость, здоровье и былую курсантскую силу.

Рубикон перейден. Мосты сожжены

Уважаемые читатели! Если вам интересен роман, обязательно нажмите кнопку "Мне нравится" и добавьте книгу в библиотеку и обязательно подпишитесь на автора, то бишь меня. Это очень поможет развитию истории! Спасибо!