Глава 7. Щелчок по старой школе.

Уже поздним, глухим вечером в наш просторный, обставленный массивной дубовой мебелью трёхкомнатный гостиничный люкс без стука, абсолютно по-свойски вошли Василий Иосифович и дядя Серёжа. Лица у обоих высокопоставленных офицеров буквально светились от глубокого, затаённого и почти детского удовлетворения. Они были довольны донельзя, точь-в-точь как мартовские коты, чудом дорвавшиеся до огромной хозяйской крынки со свежей, густой сметаной. Мама, у которой в руках в этот момент мирно спицевали нитки, удивлённо приподняла брови, а я лишь молча улыбнулся про себя, прекрасно понимая: большие, тектонические новости из коридоров Спорткомитета и ведомств уже на нашем пороге.

Пока Василий Иосифович с видимым, огромным удовольствием пил из тонкой фарфоровой чашки обжигающе горячий чай, шумно закусывая его пышными домашними плюшками, дядя Серёжа, то и дело добродушно посмеиваясь, увлечённо рассказывал о том, что творилось в ледовом манеже сразу после моего поспешного бегства:

— Оказывается, Володька, пока ты там вовсю бороздил лёд Марьиной Рощи и крушил умы ветеранов, кто-то из особо ретивых доброжелателей шустро добежал до ближайшего телефона-автомата, бросил двушку и звякнул Татьяне Толмачёвой-Гранаткиной. А у неё дома в это время как раз в гостях сидел Сергей Васильев. Слухи о том, что в Москве объявился какой-то читинский кудесник из Сибири, долетели до них мгновенно. Они побросали все свои дела, чашки, разговоры и пулей примчались в манеж — увидеть это ледовое чудо собственными глазами. И ведь успели, чертяки, аккурат к самому началу вашего триумфального парного выступления с Белоусовой!

Полковник ВВС сделал ещё один весомый глоток из кружки, вытер усы и весело, громогласно хохотнул на всю гостиную:

— В общем, не разобравшись до конца, что к чему, Татьяна с Сергеем после финального аккорда коршунами бросились прямиком к Самсону Глязеру и Ларисе Новожиловой. Начали их бурно, прямо-таки ураганно обнимать, поздравлять, вовсю восхищаться, какой, мол, феноменальный, новаторский дуэт они в строжайшей тайне воспитали и как гениально, тонко подобрана музыка цыганского романса! И пока совершенно растерявшиеся от такого бешеного напора Самсон с Ларисой лишь немо хлопали глазами, как пришибленные, не зная, что ответить, ты, Володя, технично, по-английски сбежал с катка в неизвестном направлении. Надо было видеть их лица, когда Толмачёва и Васильев наконец осознали, что признанные столичные мэтры здесь вообще ни при чём! И что всё это запредельное, космическое выступление было с нуля срежиссировано, поставлено и накатано каким-то забайкальским пацаном за неполные тридцать минут!

— Представляю эту немую классическую сцену в духе Гоголя, — искренне улыбнулся я, поглубже откинувшись на мягкую спинку кресла.

— Да уж, немая сцена длилась недолго, — весело подхватил дядя Серёжа, активно жестикулируя. — Следующей их коллективной, безжалостной жертвой стала бедняжка Людмила. На девчонку набросились уже все четверо тренеров, зажали у холодного деревянного бортика и устроили самый настоящий, перекрёстный допрос с пристрастием. А Люда лишь испуганно разводила руками, переминалась с конька на конёк и упрямо твердила им одно и то же: «Да он мне просто на пальцах, за пять минут объяснил, как правильно заходить на прыжки и как держать рёберное скольжение! Сам наклонялся, на моих же коньках показывал, какой стороной лезвия, каким именно боком и под каким углом нужно отталкиваться от ледяной корки… Я теперь, товарищи тренеры, могу эти двойные прыжки без единой ошибки делать! Он мне уверенно пообещал, что я смогу, — ну я и сама сразу, всем сердцем поверила, что могу!»

А под самый конец Люда повернулась к притихшей Новожиловой и с ходу, без обиняков выдала: «Лариса, пожалуйста, можно я прямо со следующей недели официально перейду в парное катание?» После этой фразы, Володя, вся наша заслуженная спортивная профессура окончательно замерла в полнейшем, глубоком недоумении. А на катке тем временем началось настоящее, форменное сумасшествие: несколько молодых фигуристов из секции ВВС, напрочь позабыв про свои планы, выскочили на лёд и принялись отчаянно, до седьмого пота пробовать повторить хотя бы отдалённо что-то похожее на твои летучие, кружевные дорожки шагов…

Василий Сталин, до того момента молча и с аппетитом жевавший плюшку, довольно, сыто крякнул и бесцеремонно перебил полковника:

— Да, но самое весёлое и жаркое началось потом, Серёж! Мы-то с тобой попытались тихонько, по-английски, бочком-бочком покинуть Марьину Рощу. Но к нашему великому авиационному сожалению, штабная машина, которая отвезла Володю в гостиницу, обратно к манежу вернуться ещё не успела. Нам пришлось куковать у калитки на морозце. И тут на нас лавиной, на полной скорости набросились все четверо злых, взвинченных до предела московских мэтров! А позади них стояла Белоусова и смотрела на меня таким просящим, преданным щенячьим взглядом, что у меня, фронтового лётчика, аж сердце зашлось.

Генерал-лейтенант задорно, широко улыбнулся, и в его прищуренных глазах снова ярко блеснул тот самый азартный, шальной фронтовой огонёк:

— В общем, пришлось нам с Сергеем уйти в глухую, эшелонированную оборону. Разводили руками, держали марку ВВС и строго, по-военному объясняли товарищам заслуженным тренерам, что молодой человек из Читы сейчас физически очень утомлён после тяжёлого госпиталя, общаться пока ни с кем категорически не желает, да и вообще — его собственное катание, по его же личным словам, ещё бесконечно далеко от идеала. Вот когда товарищ Ворон решит, что он окончательно оправился и готов к большим смотрам, вот тогда и будут официальные, предметные разговоры. А пока — вы всё сами прекрасно видели своими глазами, товарищи дорогие, так что вам теперь есть к чему стремиться и над чем работать в своих секциях! На этом приятном, патриотическом моменте, слава богу, подкатил наш ЗИС, и мы оперативно ретировались, захлопнув тяжёлые двери. Правда, на прощание Самсон с Ларисой хором, в два голоса пообещали мне, что если я буду прятать такой чистейший алмаз от советского спорта, они со своими жалобами доберутся до Самого Товарища Сталина!

При упоминании всесильного отца Василий Иосифович лишь задорно, заговорщически подмигнул мне, давая понять, что пустых угроз чиновников от Спорткомитета и мэтров старой школы он не боялся никогда в своей жизни. Кому-кому, а сыну вождя аппаратные интриги были на один зуб.

Понимая, что одними сладкими домашними плюшками двух здоровых, измотанных офицеров толком не накормишь, мама оперативно, по-хозяйски вызвала дежурного администратора этажа и заказала сытный, плотный горячий ужин прямо в наш номер. Уже через двадцать минут официант в белоснежном фартуке вкатил в гостиную люкса тележку, от которой умопомрачительно пахло чесночным соусом и специями.

Уплетая за обе щёки вторую порцию сочного, исходящего паром жаркого, дядя Серёжа со смехом добавил, что по дороге к ожидавшему их правительственному ЗИСу он внезапно, с ужасом вспомнил про оставленные пластинки. На что Василий Иосифович, лихо поправив фуражку и звеня вилкой, безапелляционно отрезал, что обратно к разъярённым и требующим объяснений профессорам он не рискнёт возвращаться даже под дулом пистолета. Пластинки решили временно подарить советскому спорту.

Следующей их обязательной точкой остановки в этот сумасшедший день стал штаб ВВС, где на пороге их уже поджидал Всеволод Бобров. Знаменитый Сева, потрясая кулаками, громогласно и яростно требовал от руководства немедленно доставить читинского самородка обратно на лёд, выдать ему канадские дрова и силой заставить играть в хоккей за команду лётчиков. В общем, натерпелись мужики за этот безумный день знатно, оттого и добрались до нашего тихого люкса такими уставшими, взвинченными и дьявольски голодными.

Дальнейший вечер прошёл для наших высокопоставленных гостей в удивительно уютной, почти семейной обстановке, начисто смывшей дневное напряжение. Мужчины окончательно расслабились, сняли тяжёлые парадные кители, развязали тугие галстуки и блаженно откинулись на кожаные диваны. А меня — под тихие, заговорщические и невероятно довольные улыбки мамы — безжалостно, пользуясь командирским правом, заставили взять в руки гитару. Пришлось петь, вытаскивая из памяти тетрадные шедевры грядущего века один за другим, бережно перекладывая их на простые гитарные аккорды под бдительными, потрясёнными взглядами советских боевых офицеров. Лирические баллады и драйвовые рок-мотивы из будущего в скромных стенах московского люкса звучали для них как откровение иной цивилизации.

Следующие несколько дней пролетели в спокойном, размеренном, но невероятно продуктивном рабочем ритме. Мама целыми днями увлечённо и с упоением гуляла по засыпанной золотой листвой осенней Москве, дыша прохладным столичным воздухом, а параллельно с чисто сибирской деловитостью заглядывала в строгие кабинеты ВУОАПа и Союза композиторов. Она планомерно, бумажка за бумажкой, решала все сложные юридические вопросы с авторскими правами на мои песни, чтобы никто из союзных мэтров не вздумал прибрать к рукам наследие грядущего века. Чиновники от культуры под напором её аргументов и незримым покровительством штаба ВВС лишь безропотно ставили нужные штампы.

За мной же каждое утро, ровно в девять часов, к парадному входу гостиницы бесшумно и пунктуально подкатывал блестящий штабной автомобиль. Меня увозили прямиком на тренировочную базу к хоккеистам ВВС Московского военного округа. Лёд в Марьиной Роще ещё только готовился принять команду — на оборонных заводах Берии в строжайшем секрете по моим чертежам уже дособирали первые экспериментальные холодильные установки для манежа. А пока легендарный Всеволод Бобров и его орлы изнывали от нетерпения на «земле», до седьмого пота гоняя по залам ОФП и ожидая, когда сибирский кудесник выдаст им тактические схемы и покажет ту самую обещанную запредельную физику движений грядущего века.

Вот там, на закрытом экспериментальном льду, у нас развернулось самое настоящее, первобытное пекло. Я, Всеволод Бобров, Григорий Мкртичян и Евгений Бабич орали друг на друга до хрипоты, так, что вековая штукатурка со старых сводов манежа натурально сыпалась на ледовое покрытие. Мы до хрипоты чертили схемы, ломали карандаши и клюшки. При этом Василий Сталин, получая от этого яростного ледового зрелища колоссальное, ни с чем не сравнимое удовольствие, частенько по несколько раз в день срывался со строгой штабной службы. Генерал прилетал на базу без предупреждения, чтобы лично посмотреть на наш бурный тактический цирк и от души, громогласно посмеяться над тем, как четырнадцатилетний забайкальский пацан строит наглухо зажатых в старые рамки признанных мастеров советского спорта.

Огромным, просто величайшим и неоценимым плюсом всей этой истории было то, что Сева Бобров в этой реальности был абсолютно, стопроцентно здоров. Старые фронтовые травмы и нещадно избитые в былых футбольных и хоккейных баталиях колени, конечно, периодически напоминали о себе противным, тягучим нытьём, когда сырая московская осень пробирала до костей — куда более едкая, чем наш сухой забайкальский мороз. Но в отличие от моей прежней, оригинальной исторической ветки, здесь не было той страшной, роковой травмы, которая в будущем навсегда сломает карьеру великому нападающему. Сева был в идеальной, звенящей боевой форме, голодный до больших побед и готовый рвать любого соперника.

Советские хоккейные «старики» поначалу зло, высокомерно и яростно спорили со мной у тактической доски, авторитетно заявляя на весь манеж, что я — зелёный провинциальный профан, а все мои тактические начинания, канадские чертежи геометрии захода и жёсткие требования к новой динамике шага не стоят и выеденного яйца. Но стоило нам тут же, без долгих разговоров, на практике обкатать на ледовом зеркале тот или иной предложенный мной вариант скоростного прохода, силового прессинга или веерной расстановки в чужой зоне, как все глупые вопросы отпадали сами собой. Проглотив уязвлённую профессиональную обиду, матёрые мастера на пару секунд затихали, ошарашено переглядываясь, а затем споры с новой, утроенной силой начинали кипеть уже по следующему инновационному пункту моей тетради.

Чего только стоило их глухое, яростное, штыковое неприятие кардинального изменения вратарской стойки Коли Пучкова! Когда я в приказном порядке заставил молодого голкипера попробовать сыграть в принципиально новой, низкой стойке «баттерфляй», скопированной мной из канадских профессиональных учебников конца двадцатого века, крики в манеже не утихали целые сутки. Наш тренерский мостик натурально ходил ходуном.

Зато на второй день, когда Николай немного освоился, поймал нужный баланс и ветераны ВВС при всём своём колоссальном желании никак не могли забить ему низом, наши именитые нападающие обиженно и зло заворчали. Форварды, раз за разом в упор расстреливая ворота и натыкаясь на глухую стену из щитков, начали в один голос утверждать, что кататься на коленях — это вообще неспортивно, не по-нашему, и так в хоккей не играет никто на этой планете! Кондовые кожаные щитки Пучкова, намокая от ледяной крошки, становились тяжёлыми как свинец, но Коля упрямо продолжал складываться в идеальную нижнюю плоскость.

Закончился этот ледовый бунт очень просто и буднично. Всеволод Бобров, тяжело, со свистом дыша после очередной безуспешной, веерной атаки на ворота, медленно подъехал к пятачку, опёрся на клюшку и хмуро, исподлобья спросил у запыхавшегося вратаря:

— Коль, ну а ты сам-то что скажешь? Без этих умных тактических формул. Как по чистым ощущениям?

Ответ девятнадцатилетнего Пучкова был предельно честен, сух и профессионален:

— Нагрузка на ноги, колени и поясницу, Михалыч, физически в разы больше, с непривычки все мышцы просто огнём горят, — честно признался вратарь, сдвигая маску на затылок и вытирая пот со лба. — Но зато весь низ и углы ворот я теперь перекрываю намертво, монолитно и абсолютно уверенно. Халтурить не получается. Да и сегодня Владимир мне показал ещё один очень интересный, хитрый приём на быстром перемещении от штанги к штанге…

Бобров после этих слов мгновенно, по-хищному подобрался, в его прищуренных глазах азартно блеснул тот самый шальной фронтовой огонёк, и он резко, с хрустом лезвий развернулся в мою сторону:

— А ну-ка, Ворон, стоять! Ни с места! А ну, показывай сейчас же, немедленно, чего ты там ещё в своей забайкальской заначке от нас скрываешь!

Я тяжело вздохнул, лезвием подгреб к себе бесхозную тяжелую шайбу и плавно, спиной вперед откатился чуть назад, к самой синей линии. На меня в этот момент, затаив дыхание, уставилась вся команда лётчиков ВВС. Даже вечно кричащий Тарасов у бортика на секунду прикусил язык.

— Смотрите внимательно и запоминайте, мужики, — громко, на весь притихший манеж произнес я, постукивая черенком по льду. — Весь секрет сокрушительного щелчка заключается в максимальном прогибе палки. Крюк клюшки должен со всей силы ударять по ледовому покрытию за несколько сантиметров до самой шайбы, а не бить по ней напрямую. В этот миг деревянная клюшка сгибается как тугой боевой лук, накапливает колоссальную кинетическую энергию, а потом резко, как хлыст, выстреливает. За счёт этого скорость полёта каучукового диска получается просто бешеной — вратарь чисто физически, на уровне рефлексов не успеет среагировать на траекторию.

Я заложил короткий, резкий разгон, ловя рёбрами лед. Моё молодое гимнастическое тело сработало как идеальная, безупречно отлаженная анатомическая пружина. Я высоко, по-канадски замахнулся, уходя всем корпусом вниз, жестко зафиксировал голеностоп и со всей дури, весом всего тела вложился в этот удар.

Раздался сухой, оглушительный, оглушающий треск, похожий на резкий выстрел из винтовки в закрытом тире. Тяжелая, кондовая советская ясеневая клюшка просто физически не выдержала такой дикой, противоестественной для стандартов пятидесятых годов нагрузки. Она в ту же секунду с треском разлетелась в моих руках в мелкие щепки! Черенок с мясом переломился ровно пополам, а обломок развороченного крюка со свистом улетел куда-то далеко к деревянному борту.

Но каучуковый диск всё же поймал мой импульс. Тот самый — безумный, на пределе, когда рука уже не ведает, что творит. Шайба ушла с крюка так, словно её выстрелили. Чёрный снаряд, невидимый глазу, прошил воздух через всю площадку — и вонзился в дальний борт с таким грохотом, что вздрогнули трибуны.

В толстом дереве осталась дыра. Глубокая. Дымящаяся. Щепки ещё падали на лёд, когда я опустил остатки клюшки.

Знаменитый Григорий Мкртичян на воротах не шелохнулся. Он так и стоял в своей старой стойке — с открытым ртом, с пустыми глазами, с клюшкой, которую даже не успел поднять. На катке повисла тишина. Та самая — звенящая, мёртвая, когда кажется, что время остановилось и забыло, как идти дальше.

Советские хоккеисты стояли, ловя ртами воздух. Их взгляды — дикие, неверящие — металлись между разлетевшимися по льду щепками и пробитым щитом у борта. Как будто они пытались понять: это произошло на самом деле — или им всем вместе приснилось.

Всеволод Бобров медленно, как-то совсем заворожённо подошёл ко мне вплотную. Он молча посмотрел на сиротливо зажатый в моей ладони обгорелый огрызок расщеплённого ясеневого черенка, затем перевёл тяжёлый взгляд на застывшего у бортика Василия Сталина и глухо, веско произнёс на весь притихший манеж:

— Да-а… Прав ты на все сто процентов, Ворон. Дрова наши отечественные для такой артиллерийской войны совершенно не годятся. Ломать — ломаем, а толку? Василий, ты слышишь меня? Пиши срочный приказ своим интендантам и внешторговцам. Кровь из носу, из-под земли достаньте, но нам в секцию нужны те самые многослойные гибкие канадские клюшки. Иначе мы этот чёртов пушечный щелчок из твоего будущего до начала чемпионата мира парням просто не поставим! Мы их палки в щепки изведём за пару тренировок.

Генерал Сталин, чей взгляд в этот момент горел чистым, фанатичным и безумным авиационным восторгом, лишь молча, солидно и согласно кивнул, уже прокручивая в голове, какие каналы Берии нужно задействовать ради этой закупки. Контуры нового, непобедимого советского хоккея проступали на этом изрезанном лезвиями льду всё отчётливее и грознее.

https://author.today/work/604424

1 том из моего нового цикла, полностью готов. Нужна ответная реакция, размещать или нет. Жду комментарии. Спасибо за помощь.

Они думали, что их время ушло. Они ошибались.

Три ветерана элитного спецподразделения, изломанные гражданской неустроенностью, ранениями и болезнями, натыкаются в глухих полесских лесах на то, во что современная наука поверить не способна. Древняя аномалия открывает невидимую дверь в суровое, первозданное раннее Средневековье.

Но этот затерянный зеркальный мир не просто девственно чист — он лечит. Хроно-энергия чужого прошлого возвращает израненным бойцам их тридцатилетнюю молодость, здоровье и былую курсантскую силу.

Рубикон перейден. Мосты сожжены

«Уважаемые читатели! Если вам интересен роман, обязательно нажмите кнопку "Мне нравится" и добавьте книгу в библиотеку. Подпишитесь на профиль автора. Это очень поможет развитию истории! Спасибо!»