Глава 4. Аплодисменты заказывали? Или Квартирник с последствиями.

От автора: Приветствую! 4-я глава уже на сайте. Нравится история? Обязательно поставь лайк и подписку! 👍

И загляните в комментарии под книгой — я запустил там конкурс-угадайку с призом в виде бесплатной подписки на второй том. Жду ваши безумные теории! Приятного чтения! 😉

Глава 4.

Две недели пролетели в бешеном, но упоительном ритме между домашними стенами и катком. Мой предшественник, как выяснилось из его личных архивов, всерьез увлекался написанием стихов. До Пушкина с Есениным пацану, конечно, было как до луны, но это юношеское хобби дало мне прекрасную легальную возможность. Теперь я мог совершенно открыто по вечерам закапываться в общие тетрадки и писать, писать и писать часами напролет, не вызывая подозрений у родителей. Память, подстегиваемая моим скрытым информационным даром, услужливо извлекала из будущего и переносила на пожелтевшие листы слова песен, ноты, целые музыкальные композиции, а главное — детальные схемы сложнейших программ, шагов и связок.

По субботним вечерам в нашей небольшой читинской квартире по старой советской традиции собирались соседи и близкие знакомые. В эти часы в доме неизменно царили музыка и смех. Мама с легкой королевской грацией садилась за тяжелое фортепиано, а мне в руки ложилась старая шестиструнная гитара. Мы подбирали аккорды, импровизировали, а гости дружно, в несколько голосов пели душевные романсы и популярные советские песни.

Одной из любимых добрых шуток в нашей компании всегда был я. Все взрослые прекрасно знали про моё «тайное» увлечение поэзией. Но на любые настойчивые просьбы гостей продекламировать хоть что-то из своего личного творчества прежний Володя обычно лишь краснел, смущенно улыбался и скромно отмалчивался. Тетради моего предшественника с его наивными юношескими виршами теперь были надежно убраны в самый дальний ящик стола. Их место законно заняли мои воспоминания о музыке и хореографии будущего.

Сегодня днем, как и всегда, я сначала плотно отзанимался на льду в гордом одиночестве, а затем остался на катке и принялся помогать Марии Николаевне с её подопечными. За последнюю неделю я стал замечать странную тенденцию: на мои личные тренировки у бортика собиралось всё больше и больше случайного народа. Люди специально приходили на стадион ОДО, превращая мою обычную раскатку в настоящие сольные выступления. Сказать, что это меня как-то сильно напрягало? Пожалуй, нет, к полным трибунам мне было не привыкать. Но это изрядно сдерживало. Мне категорически не хотелось раньше времени раскрывать перед праздной толпой все свои технические козыри. Хотя, с другой стороны, чистые, искренние эмоции замерзших читинских зрителей знатно подхлестывали к действию.

Едва закончились занятия секции и лед опустел, я подъехал к бортику, за которым переобувалась тренер.

— Мария Николаевна, у меня к вам есть одна большая просьба.

— Слушаю тебя, Володя, — она подняла на меня свои усталые, но теплые глаза.

— Вы простите меня за дерзость… Но мне сейчас жизненно необходимо заниматься одному. Без лишних глаз, без случайных зрителей, в абсолютной тишине. Скажите, возможно ли организовать это на нашем катке?

Мария Николаевна удивленно замерла, держа в руках конёк.

— Я, конечно, постараюсь переговорить с администрацией стадиона, Володя… Но ведь люди приходят сюда специально, чтобы просто насладиться твоим потрясающим катанием. Ты действительно хочешь вот так жестко взять и запретить им приходить?

— Но вы и меня поймите как профессионал, — я бессознательно перешел на свой привычный, веский тон взрослого тренера-деспота. — Мне нужно отрабатывать сложнейшие элементы, падать, ошибаться, искать баланс. Для этого нужна предельная концентрация. Я готов приходить сюда когда угодно: хоть самым ранним утром, до школы, хоть поздним вечером, при свете фонарей. А для желающих и прессы мы можем иногда устраивать специальные, открытые тренировки. И еще, Мария Николаевна, подумайте, пожалуйста, как тренер. Программа фигуриста — вещь сугубо индивидуальная, штучная. А на эти импровизированные трибуны приходят самые разные люди. Мне бы очень не хотелось, чтобы до официального выступления на области кто-то из конкурентов или спортивных чиновников подсмотрел и скопировал наши находки.

При упоминании профессиональной скрытности и конкуренции взгляд Марии Николаевны мгновенно изменился. Мои доводы попали точно в цель.

— Хорошо, Володя. Я организую тебе тишину, — Мария Николаевна понимающе кивнула, затягивая шнурки на своих ботинках. — Кстати, сегодня суббота, так что вечером я обязательно загляну к вам на посиделки. И когда мы уже наконец услышим нашего скромного поэта? Ладно-ладно, иди, не красней, вечером увидимся.

Придя домой, я ещё с порога услышал, как из кухни доносится аппетитный аромат домашних пирогов, а мама тихонько, вполголоса напевает какую-то старинную грузинскую мелодию.

— Мама, можно тебя отвлечь ненадолго? Мне очень нужна твоя помощь.

— Что-то случилось, сынок? — она обеспокоенно обернулась, вытирая руки о белоснежный фартук.

— Да нет, всё в порядке. Просто… хочу попросить тебя сегодня на вечере сыграть несколько моих вещей. Вы ведь с отцом и гостями всё время уговариваете меня показать хоть что-то, вот я наконец и решился.

Тамара Эрастовна замерла, одарив меня долгим удивленно-вопросительным взглядом.

— Пойдём-ка в твою комнату, — наконец мягко произнесла она. — Покажешь, что у тебя там за тайны.

В комнате мама присела на скрипучий стул у окна. Я достал из ящика стола одну из своих новых общих тетрадей, где плотным убористым почерком были записаны шедевры советской и мировой эстрады будущего, и протянул её маме.

Открыв первую страницу, Тамара Эрастовна будто выпала из реальности. Для всего остального мира её просто не стало. Она медленно листала страницу за страницей, её тонкие музыкальные пальцы непроизвольно порхали по краю стола, словно по невидимым клавишам фортепиано, считывая нотные знаки. Время от времени она испуганно отрывала взгляд от тетради, пристально, словно силясь разглядеть во мне чужака, смотрела мне в глаза, а затем снова торопливо возвращалась к партитурам.

Перевернув последнюю исписанную страницу, мама медленно, словно в прострации, поднялась со стула. Она подошла ко мне вплотную, крепко, до боли обняла за плечи и внезапно горько разрыдалась.

Кое-как успокоившись и всё ещё прерывисто всхлипывая, она заглянула мне в лицо:

— И вот это… вот это всё ты столько времени скрывал от нас?! Володя, у тебя хоть крупинка совести есть? Как можно было так поступать с собственными родителями? Это же… это поразительно!

— Мама, ну я же писал это исключительно для себя, — мягко соврал я, аккуратно поглаживая её по спине. — Просто слушал, как вы с отцом и друзьями рассказываете свои истории, видел, как вы искренне переживаете, думаете о прошлом… Вот в голове само собой и сложилось то, что есть.

— У тебя же к каждой песне прикреплена идеальная партитура! — мама восхищенно покачала головой, бережно прижимая тетрадь к груди. — Ты расписал буквально всё, до малейшего аккорда. Я чувствую, ты ведь даже точно знаешь, как именно должна звучать вживую каждая из этих композиций. Сколько своих песен ты хочешь, чтобы люди услышали сегодня вечером?

— Десять. И в каком конкретно порядке они должны идти, я тоже прекрасно знаю. Поможешь мне, мам?

— Да я не просто помогу, сынок… Я с огромным, колоссальным удовольствием помогу тебе это исполнить! — Её глаза восторженно заблестели, а от недавней грусти не осталось и следа. — Живо к инструменту, идём репетировать!

В нашей большой комнате постепенно собирались гости — соседи, коллеги родителей по школе, друзья отца по стадиону. Каждый по старой доброй традиции приносил с собой что-то вкусненькое к общему столу: кто-то завернутые в газету теплые домашние пирожки с картошкой, кто-то баночку квашеной капусты с клюквой. Мужчины и женщины привычно рассаживались по своим излюбленным местам, предвкушая начало теплого субботнего вечера.

Когда наконец все были в сборе и компания уже готовилась к обычному, давно устоявшемуся времяпрепровождению с неторопливыми разговорами о хозяйстве, в комнату вошла мама. По её торжественному и немного взволнованному лицу сразу стало понятно: привычный график сегодня полетит к чертям.

— Дорогие гости, минуточку внимания, — звонко произнесла Тамара Эрастовна. — Сегодня у нас особенный вечер, поэтому мы немного изменим нашу традицию. Пожалуйста, берите свои стулья и рассаживайтесь полукругом вот здесь, поближе к фортепиано.

Гости, прекрасно знавшие твердый характер моей мамы и то, что со строгой преподавательницей музыки лучше лишний раз не спорить, без лишних вопросов задвигали ножками стульев и быстренько организовали импровизированный зрительный зал.

Мама с непривычно серьезным, почти сакральным видом опустилась на вращающийся табурет перед инструментом. На секунду в комнате воцарилась выжидательная тишина. Мама глубоко вздохнула, посмотрела на меня и едва заметно, ободряюще кивнула. Я покрепче перехватил гриф старой шестиструнки и взял первый, чистый и глубокий аккорд.

Я, конечно, прекрасно понимал, что мой нынешний подростковый, неокрепший ломающийся голос четырнадцатилетнего подростка всё еще бесконечно далек от вокального идеала. Но, как говорят у нас на льду: надо — значит надо. Набрав в легкие побольше воздуха, я запел, а мамины пальцы мягко и слаженно подхватили мелодию на клавишах:

— С чего начинается Родина?

С картинки в твоем букваре,

С хороших и верных товарищей,

Живущих в соседнем дворе…

В комнате мгновенно стало так тихо, что было слышно, как на кухне мерно капает вода из крана. Взрослые люди, прошедшие через страшную войну и голод, замерли, ловя каждое слово этой удивительно простой и пронзительной песни из далекого будущего. На лицах женщин проступило щемящее удивление, а мужчины подались вперед, не сводя с меня потрясенных взглядов.

Отец, Иван Петрович, сидел в углу, намертво вцепившись пальцами в подлокотники кресла. Его взгляд буравил меня насквозь. Не давая залу опомниться и перевести дух, мама резко, без паузы перешла на суровые, маршевые минорные аккорды. Гитара в моих руках отозвалась глухим, ритмичным боем, переходя к главной, самой тяжелой артиллерии:

— От героев былых времен

Не осталось порой имен.

Те, кто приняли смертный бой,

Стали просто землей, травой…

Только грозная доблесть их

Поселилась в сердцах живых.

Этот вечный огонь, нам завещанный одним,

Мы в груди храним…

По щеке сидевшей в первом ряду Марии Николаевны беззвучно покатилась крупная слеза. Да и у остальных мужчин, чьи груди под пиджаками украшали ордена и медали за взятие Берлина и оборону Сталинграда, желваки на лицах заходили ходуном. Песня била наотмашь, точно в цель, выворачивая душу наизнанку.

И, не давая ошарашенным зрителям опомниться или издать хотя бы звук, мы с мамой слаженно перевернули страницу тетради и мгновенно продолжили наше невероятное выступление. Мама резко сменила тональность, клавиши фортепиано отозвались глухим, маршевым, окопным ритмом, а я приглушил струны гитары ладонью:

— А мы с тобой, брат, из пехоты,

А летом лучше, чем зимой.

С войной покончили мы счеты,

С войной покончили мы счеты,

С войной покончили мы счеты —

Бери шинель, пошли домой!..

Эти простые, пронзительные слова Окуджавы, которые в этой реальности должны были родиться лишь через пару десятилетий, заставили мужчин в комнате судорожно сглотнуть. «Из пехоты…» — здесь, в Чите, половина гостей знала, что такое сутками гнить в промерзших окопах.

Сделав крошечную, буквально в один удар сердца, паузу, мы перешли к вещам ещё более монументальным. Мама ударила по клавишам жестко, акцентированно, задавая тяжелый ритм наступающего батальона. Мой ломающийся подростковый голос окреп, наливаясь несвойственной возрасту мужской хрипотой:

— Здесь птицы не поют, деревья не растут,

И только мы, плечом к плечу, врастаем в землю тут.

Горит и кружится планета,

Над нашей Родиною дым,

И значит, нам нужна одна победа,

Одна на всех — мы за ценой не постоим!..

На припеве у соседа-дяди Коли, потерявшего под Кенигсбергом ногу, задрожали губы. Гости сидели не шелохнувшись, боясь даже вздохнуть. Царившая в комнате атмосфера была заряжена так, что, казалось, поднеси спичку — и всё вспыхнет.

Я дал себе секунду перевести дыхание. Мама закрыла глаза, и под её пальцами родилась тихая, светлая и невыносимо печальная, летящая мелодия. Я запел тише, почти шепотом, глядя куда-то сквозь побеленный потолок нашей читинской квартиры:

— Мне кажется порою, что солдаты,

С кровавых не пришедшие полей,

Не в землю нашу полегли когда-то,

А превратились в белых журавлей…

Это был нокаут. Иван Петрович, мой суровый отец, медленно закрыл лицо огромными, натруженными хоккейными ладонями. Плечи этого несгибаемого человека, тренера детской команды, сейчас едва заметно вздрагивали. Он вспоминал своих павших товарищей-лётчиков. Мария Николаевна тихонько всхлипывала, уткнувшись носом в пуховый платок. Песня про журавлей вывернула наизнанку каждого, кто сидел в этой душной комнате.

Короткое время на вдох-выход. Всего мгновение, чтобы утереть слезы, и я резко, с вызовом ударил по струнам, меняя трагический лад на жесткий, полузапретный окопный перебор. Надо было вытягивать мужиков из этой пучины скорби, возвращать им их настоящую, неприглаженную фронтовую правду:

— На горе, на горочке стоит колоколенка,

А с нее по полюшку лупит пулемет,

И лежит на полюшке сапогами к солнышку

С растакой-то матерью наш геройский взвод…

Мужчины мгновенно вскинули головы. По залу прошел электрический ток. Эта песня, пахнущая порохом, махоркой и неприкрытой, суровой правдой боя, окончательно сломала лед советского официоза. Дядя Коля коротко, одобрительно крякнул, а отец отнял руки от лица и посмотрел на меня совершенно иным — потрясенным, уважительным взглядом. Они признали во мне своего.

Мама ласково кивнула мне, её пальцы нежно коснулись клавиш, и над притихшей комнатой поплыл её чистый, звенящий от подступающих слёз голос:

— Постарела мать за тридцать лет,

А вестей от сына нет и нет.

Но она всё продолжает ждать,

Потому что верит, потому что — мать.

И на что надеется она?

Много лет, как кончилась война…

Много лет, как все пришли назад,

Кроме мёртвых, что в земле лежат…

Сколько их в то дальнее село

Мальчиков безусых не пришло…

В зале не осталось ни одного равнодушного человека. Женщины тихо утирали глаза уголками платков, а мужчины сидели замерев, со сложенными на коленях тяжелыми руками. Выдержав небольшую, звенящую паузу, мама приглушила аккорды и запела тише, доверительнее, словно обращаясь к каждому лично:

— Ах, война, что ж ты сделала, подлая:

Стали тихими наши дворы,

Наши мальчики головы подняли —

Повзрослели они до поры.

На пороге едва помаячили

И ушли — за солдатом солдат…

До свидания, мальчики! Мальчики,

Постарайтесь вернуться назад…

И вновь наступила моя очередь. Я рванул струны, подхватывая мажорно-минорный лад, и мой ломающийся подростковый голос зазвучал с суровой, совсем не детской хрипотой:

— Дымилась роща под горою,

И вместе с ней горел закат…

Нас оставалось только трое

Из восемнадцати ребят.

Как много их, друзей хороших,

Лежать осталось в темноте —

У незнакомого поселка,

На безымянной высоте…

Мужчины в комнате начали непроизвольно подпевать — пока без слов, просто гудя в тон мелодии своими суровыми басами. Атмосфера в квартире ОДО накалилась до предела.

И вот, как говорят у нас, артистов, пришло время нанести заключительный, самый главный удар. Мы с мамой переглянулись, синхронно кивнули друг другу, и фортепиано вместе с гитарой взорвались мощным, торжественным и ликующим маршем. Я запел во весь голос, вкладывая в эти строчки всю силу своих легких:

— День Победы, как он был от нас далёк,

Как в костре потухшем таял уголёк.

Были вёрсты, обгорелые, в пыли —

Этот день мы приближали как могли!

Этот День Победы —

Порохом пропах,

Это праздник —

С сединою на висках,

Это радость —

Со слезами на глазах…

День Победы!

День Победы!

День Победы!..

Удар удался на славу. Когда затих последний, вибрирующий аккорд гитары, в большой комнате воцарилась оглушительная, мертвая тишина. Никто не шевелился, никто не говорил ни слова. Некоторые из гостей — суровые фронтовики с орденскими планками на пиджаках — безмолвно плакали, даже не пытаясь прятать катящиеся по щекам слезы. Эта песня буквально раздавила и заново собрала их души, выдав им ту самую оду великому триумфу, которую они ждали целых семь лет после сорок пятого года.

Дядя Йося, сидевший ближе всех к инструменту, первый смог выдавить из себя глухой, севший голос:

— Это… это что сейчас вообще было, голубчики?

Данный вопрос беззвучно застыл в глазах у каждого присутствующего. Все смотрели на нас с мамой как на блаженных или на пришельцев из другого мира.

Мама медленно встала из-за фортепиано, подошла ко мне, нежно приобняла за плечи и, обведя торжествующим взглядом притихшую комнату, тихонько произнесла:

— Вы же всё это время настойчиво просили у Володи, чтобы он почитал вам свои стихи, помните? Ну вот он наконец и решился. Только переложил их на музыку.

Сказать, что для притихших гостей это был сокрушительный удар ниже пояса — не сказать ничего. В большой комнате нашей читинской квартиры по-прежнему стояла полная, звенящая тишина. Люди переваривали услышанное.

И тут, как всегда, тишину нарушил дядя Йося. Он требовательно хлопнул ладонью по колену и хрипло выкрикнул:

— Спойте еще раз «День Победы»! С самого начала давайте!

На третий повтор великую песню будущего, со слезами на глазах и сорванными голосами, стоя пели уже абсолютно все — и суровые фронтовики, и плачущие женщины. А затем, когда аккорды затихли, нас наперебой принялись умолять повторить и другие композиции.

Когда страсти наконец немного улеглись и гости, тяжело дыша, опустились обратно на свои стулья, мы с мамой заговорщицки посмотрели друг на друга. Она едва заметно кивнула мне. Развернувшись корпусом к отцу, мама ласково улыбнулась и громко, на всю комнату сказала:

— А вот эту песню мы с Володей хотим отдельно подарить нашему самому любимому человеку. Нашему папе.

Отец удивленно вскинул голову. Я подмигнул ему, резко ударил по струнам, задавая быстрый, чеканящий и задорный ритм, а мама вовсю поддержала меня мажорным, раскатистым аккомпанементом:

— Звенит в ушах лихая музыка атаки,

Точней отдай на клюшку пас, сильней ударь!

И всё в порядке, если только на площадке

Великолепная пятёрка и вратарь…

Суровый бой ведёт ледовая дружина,

Мы верим мужеству отчаянных парней.

В хоккей играют настоящие мужчины —

Трус не играет в хоккей!

Трус не играет в хоккей!..

Мужики-хоккеисты в комнате буквально взревели от восторга, принявшись отбивать такт ладонями по столу. А сам Иван Петрович… Суровый, несгибаемый хоккейный тренер растерянно, с каким-то детским, ошарашенным благоговением смотрел на нас. Вокруг бушевало веселье, а для него мир в эту секунду сузился до размеров нашей скромной комнаты. Он слушал гимн своей жизни, подаренный сыном, чьё увлечение и вечную любовь к писанию в тетради он ещё вчера считал пустой и бесполезной глупостью.

— Так, девочки, ну-ка шагом марш! Всё уже на столе остыло, — весело засуетилась мама, прерывая затянувшуюся паузу. — Дружно идём на кухню, разогреваем горячее, а потом Володя для нас ещё обязательно споёт. Мальчики, а вы тут пока не скучайте без нас!

Женщины шумной стайкой поднялись со своих мест и, оживленно переговариваясь, вышли из комнаты. Едва за ними закрылась дверь, в мужской компании воцарилась заговорщицкая, чисто фронтовая атмосфера.

Дядя Сергей, сидевший ближе всех, подался вперед и хрипло, с надеждой попросил:

— Володь… спой ещё что-нибудь, пожалуйста. Пока девчат нет. Из такого… из нашего.

Взяв поудобнее гитару, я окинул взглядом эти жадные, горящие глаза взрослых, суровых мужиков. Усмехнувшись про себя, я подумал: «Ну что же, Николай Расторгуев и группа "Любэ", выручайте старика». И, жестко ударив по струнам, выдал им подряд, на одном дыхании: «Комбата», «Солдата» и пронзительную «Давай за нас…». Мужики слушали замерев, боясь расплескать эту честную, суровую правду о воинской доле.

Когда затихли последние аккорды, я перевёл дух, посмотрел прямо в глаза дяде Серёже — кадровому военному пилоту — и тихо сказал:

— А вот это, дядя Серёжа, песня специально для вас и ваших сослуживцев-летунов.

Пальцы взлетели по грифу, выдавая яростный, ревущий, похожий на гул авиационного мотора аккорд. И я запел от лица боевой машины, срывая голос на честный, отчаянный хрип:

— Я — «Як»-истребитель, мотор мой звенит,

Небо — моя обитель!

Но тот, который во мне сидит,

Считает, что он — истребитель…

У дяди Сергея от удивления аж сигарета из пальцев выпала на брюки. Он поспешно смахнул её, даже не заметив, как прожёг ткань. А гитара уже неслась дальше, закручивая зал в смертельный вираж новой, ещё более яростной песни Высоцкого:

— Я по совести указу записался в камикадзе!

С полной бомбовой загрузкой лечу.

В баках топлива — до цели, ну а цель — она в прицеле,

И я взять её сегодня хочу!

Рвутся нервы на пределе — погибать, так за идею!

И вхожу я в свой последний вираж.

А те, которые на цели, глядя ввысь, оцепенели —

Знают, чем грозит им мой пилотаж!..

Я ударил по струнам ещё жестче, переходя на яростный, глухой бой. Перегрузки взрослой песни буквально давили на мой подростковый ломающийся голос, заставляя его звучать по-фронтовому хрипло и страшно:

— Парашют оставлен дома

На траве аэродрома.

Даже если захочу — не свернуть.

Облака перевернулись,

И на лбу все жилы вздулись,

И сдавило перегрузками грудь.

От снарядов в небе тесно,

Я пикирую отвесно,

Исключительно красиво иду.

Три секунды мне осталось,

И не жаль, что жил так мало —

Зацветут мои деревья в саду!

Не добраться им до порта,

Вот и всё. Касаюсь борта,

И в расширенных зрачках отражён

Весь мой долгий путь до цели,

Той, которая в прицеле.

Мне взрываться за других есть резон!

Есть резон своим полётом

Вынуть душу из кого-то

И в кого-то свою душу вложить.

Есть резон дойти до цели,

Той, которая в прицеле,

Потому что остальным надо жить!..

Последний аккорд гитары не просто затих — он словно оборвался в крутом пике.

Это была не просто музыка, это был чистый адреналин воздушного боя, перенесённый в маленькую комнату читинской квартиры. Офицеры-авиаторы сидели бледные, намертво замерев, физически ощущая этот бешеный перегрузочный вираж, рёв мотора и вздувшиеся жилы на лбу в собственной груди. Строчки про «взрываться за других» и «потому что остальным надо жить» прошили этих суровых мужиков насквозь. Настоящие забайкальские лётчики молча пили эту песню, как чистый спирт, не в силах вымолвить ни слова от переполнившего их глухого, мужского потрясения.

В этот момент дверь приоткрылась, и из коридора потянуло умопомрачительным запахом разогретого жаркого. Дамы, как выяснилось, уже пару минут тихонько стояли на пороге, боясь шелохнуться и прервать наше сугубо мужское, суровое пике.

Заметив их притихшие, заворожённые силуэты в дверном проеме, я заговорщицки подмигнул отцу и дяде Сергею. Пора было срочно менять тяжёлый фронтовой лад на что-то светлое, лёгкое и весеннее.

— Ну а теперь, — громко, с улыбкой объявил я, — специальный музыкальный подарок для наших подслушивающих дам! Прошу к столу!

Мама понимающе улыбнулась, мгновенно подскочила к фортепиано, и под её пальцами родилась весёлая, искристая и невероятно задорная мелодия с лёгким зимним мотивом. Я с ходу подхватил этот летящий темп на гитаре, и мы запели:

— Сани с лета приготовь, приготовь,

Чтоб зимой не опоздать, опоздать.

Ведь с горы на гору хочет любовь

Все сугробы разметать!

А щёки словно снегири, снегири,

На морозе все горят, все горят.

Кто-то снова о любви говорит,

Уж который год подряд…

Женщины восторженно ахнули, разом оттаивая после наших суровых песен про камикадзе. Они шумно занесли тарелки, рассаживаясь по местам, а их лица и впрямь порозовели, как те самые снегири на забайкальском морозе. Атмосфера в комнате мгновенно налилась уютным, домашним праздником.

Выдержав секундную паузу, чтобы гости успели сделать по глотку чая, я посмотрел на маму. Наш главный козырь на эту субботу был припасён напоследок. Тамара Эрастовна мягко закрыла глаза, и над комнатой поплыл хрустальный, глубокий и бесконечно нежный перебор клавиш. Я запел тихо, вкладывая в каждое слово всю душу, а мама вела эту божественную мелодию за собой:

— Я в глаза твои, как в зеркало, смотрюсь,

Отраженье потерять своё боюсь.

Не хочу, чтоб ты лишь гостем был

В сумраке ночей и в судьбе моей…

На припеве мама подхватила меня своим чистым, профессиональным вторым голосом. Наши голоса идеально переплелись под потолком читинской квартиры, заставляя хрустальные подвески на старой люстре едва заметно вибрировать от этого мощного звукового потока:

— Я люблю тебя, как любят в жизни раз,

Словно солнца в мире не было до нас.

От забот и мелких ссор ты меня увёл

И ключи от счастья для меня нашёл, для меня нашёл…

Любовь, похожая на сон,

Сердец хрустальный перезвон.

Твоё волшебное «люблю»

Я тихим эхом повторю.

Любовь, похожая на сон,

Счастливым сделала мой дом,

Но вопреки законам сна,

Пускай не кончится она!..

Когда мы взяли финальный, затихающий аккорд, за столом воцарилась полная, благоговейная тишина. Женщины сидели замерев, со слезами счастья на глазах, абсолютно покорённые этой невероятной, космической по своей красоте музыкой. Даже видавшая виды Мария Николаевна сидела потрясённая, судорожно сжимая в руке носовой платок. Володя Ворон в этот вечер окончательно и бесповоротно перевернул представление всех близких о том, на что способен обычный четырнадцатилетний мальчишка.

Но этот паразит внутри меня успокаиваться не хотел — кураж накатил такой, что остановить этот музыкальный локомотив было уже невозможно! Женщины едва успели перевести дух от «Любви, похожей на сон», как я резко, весело перебросил гитарный ремень и выдал упругий, шагающий дворовый ритм. Мама мгновенно поймала моё хулиганское настроение и рассыпала по клавишам легкие, прыгающие аккорды:

— Девушка по городу шагает босиком,

Девушке дорогу уступает светофор.

Сверху улыбается воздушный постовой,

Девушка в ответ ему кивает головой…

А где-нибудь за городом идет весенний лед,

Девушке навстречу расступается народ.

Девушка по Пушкинской на Лиговский в обход,

Следом по каналу проплывает пароход!..

За столом началось настоящее оживление — гости принялись улыбаться, дядя Сергей стал отстукивать ритм вилкой по фужеру, а дамы задвигали плечами в такт этой удивительно солнечной, питерской по духу песне.

Не давая им опомниться, мы с мамой плавно перешли на светлую, парящую классику. Мой ломающийся голос вдруг поймал ту самую звонкую, чистую пионерскую ноту, от которой у Марии Николаевны по спине побежали мурашки:

— В юном месяце апреле в старом парке тает снег,

И крылатые качели начинают свой разбег.

Позабыто всё на свете, сердце замерло в груди,

Только небо, только ветер, только радость впереди!..

Взмывая выше ели, не ведая преград,

Крылатые качели летят, летят, летят!

Люди в комнате сидели с такими просветленными, чистыми лицами, словно их разом вернули в самое беззаботное детство. На этой волне абсолютного единения мы с мамой завели композицию, которая для меня, человека из XXI века, была главным пророчеством:

— Слышу голос из Прекрасного Далёка,

Голос утренний в серебряной росе.

Слышу голос, и манящая дорога

Кружит голову, как в детстве карусель…

Прекрасное Далёко, не будь ко мне жестоко,

Не будь ко мне жестоко — жестоко не будь!

От чистого истока в Прекрасное Далёко,

В Прекрасное Далёко я начинаю путь…

Это было до слез пронзительно. Строчки про «чистый исток» и «прекрасное далёко» в сталинской Чите 1952 года звучали как молитва о будущем — о том светлом времени, ради которого эти люди воевали и восстанавливали страну.

И, наконец, чтобы окончательно закрепить этот триумф и оставить послевкусие доброй, светлой сказки, гитара заиграла ласковый, убаюкивающий мотив, а гости начали тихонько и дружно подпевать:

— Медленно минуты уплывают в даль,

Встречи с ними ты уже не жди.

И хотя нам прошлое немного жаль,

Лучшее, конечно, впереди!

Скатертью, скатертью дальний путь стелется

И упирается прямо в небосклон.

Каждому, каждому в лучшее верится…

Катится, катится голубой вагон!

Когда затих последний аккорд, я аккуратно опустил гитару на колено. В комнате стояла оглушительная, благоговейная тишина. Я обвёл взглядом присутствующих, глубоко вздохнул и тихо, со всей искренностью, на которую был способен, произнес:

— И этой последней песней я хочу от всего сердца поблагодарить…

Я остановился и тепло, с глубоким сыновним уважением посмотрел на своих родителей — на маму и на отца.

Я тепло, с глубоким сыновним уважением посмотрел на своих родителей — на маму и на отца. Перехватив поудобнее гриф гитары, я взял тихий, щемящий аккорд. Мой ломающийся голос зазвучал негромко, но в этой звенящей тишине его услышал каждый:

— Я отпил у взрослой жизни рано,

А вот сейчас бы убежать, в детство убежать…

Как хочу к тебе прижаться, мама,

И папе тайны рассказать, тайны рассказать.

Вы простите мне разлуки грешность —

Время закрутило, занесло…

Пусть хранят ваш дом любовь и нежность,

Они из детства моего, детства моего.

Помолимся за родителей, за всех живых и небожителей,

И в час, когда станет холодать, их души свечами согреем.

Помолимся за родителей, ангелам нашим, хранителям,

Помолимся, и когда-нибудь помолятся дети за нас…

Эти слова, шедшие из самой глубины души старика, запертого в теле мальчишки, буквально перевернули комнату. Гости сидели оглушённые. Иван Петрович судорожно сглотнул, не сводя с меня широко раскрытых глаз, а по лицу мамы уже вовсю катились крупные, блестящие слёзы. Но я не дал им утонуть в этой лавине грусти. Подмигнув маме, я резко перешёл на светлый, парящий кавказский мотив.

Эту потрясающую песню она, как и все в комнате, видела и слышала впервые в жизни. Но её грузинское сердце мгновенно отозвалось на каждую ноту.

— Мама, а это — лично для тебя! Моя новая вещь! — звонко выкрикнул я и запел на её родном, певучем языке, бережно извлечённом из глубин моей информационной памяти:

— ნეტავ სად არის კიდევ ცა,

უძიროდ ლურჯი, ხალასი,

სწორედ ისეთი, როგორც შენია.

ნაიარევი წარსული,

ნანგრеვი ნარიყალასი,

ჭაღარასავით შემოგრჩენია…

Мама от удивления и восторга счастливо вскрикнула — сын написал невероятный, монументальный гимн её родному городу, о существовании которого в 1952 году ещё никто на земле не подозревал!

А я без паузы перешёл на русский текст:

— Такой лазурный небосвод

Сияет только над тобой,

Тбилиси, мой любимый и родной!

И Нарикала здесь стоит,

Как память прошлых тяжких бед,

Твою главу венчая сединой.

Расцветай под солнцем, Грузия моя,

Ты судьбу свою вновь обрела.

Не найти в других краях таких красот,

Без тебя и жизнь мне не мила…

Когда затих последний, вибрирующий под потолком аккорд, в комнате повисла оглушительная, густая тишина. Даже вечно ворчливый дядя Йося сидел не шелохнувшись. Понимая, что эмоциональный лимит на сегодня исчерпан, я мягко улыбнулся и шутливо поклонился притихшему залу:

— Дорогие зрители, наш спонтанный концерт по вашим заявкам подошёл к концу. Мы с мамой искренне прощаемся с вами до следующих творческих встреч и сердечно благодарим за ваше ангельское терпение. До новых встреч на нашем скромном огоньке!

По комнате тут же прокатился гул разочарованных и недовольных криков — мужики и дамы требовали продолжения банкета, умоляя спеть что-нибудь ещё. Но Тамара Эрастовна мгновенно и решительно взяла бразды правления в свои чуткие руки. Она с весёлой строгостью захлопнула крышку фортепиано и поднялась с табурета:

— Так, товарищи артисты и дорогие гости, отставить шум! Время — уже третий час ночи. Нашей талантливой молодёжи давно пора спать. Ну а мы, старички, ещё вполне можем посидеть. Тем более, из-за Володиных талантов все совершенно позабыли, что праздничный стол у нас накрыт, но до сих пор толком не тронут! Так что все дружно, без разговоров, идём за стол!

Гости со смехом и шутками потянулись к тарелкам. Мама ласково подошла ко мне со спины, крепко, с безграничной материнской гордостью обняла за плечи и тихонько прошептала на ухо:

— Иди отдыхай, родной… Ты настоящий гений, Володя. Написать такое про наш Тбилиси… Потрясающий, просто великолепный вечер. Спасибо тебе, сынок.

Я благодарно поцеловал её в тёплую щёку и, воспользовавшись всеобщей суматохой у стола, потихоньку, незаметно для остальных сбежал в свою тихую комнату. Тело ныло от усталости, но внутри меня горело абсолютное, чистое торжество.

Едва за мной закрылась тяжелая дверь спальни, в большой комнате поднялся настоящий переполох. Взрослые буквально накинулись на растерянную, но счастливую маму:

— Тамарочка! Ну и как это понимать, а? Столько лет скрывала от нас такого гения, такой невероятный талант!

— Да не поверите вы мне! — оправдывалась Тамара Эрастовна, прижимая руки к груди. — Володя только сегодня, прямо перед вашим приходом, робко попросил меня подыграть ему на фортепиано. Я как открыла его общую тетрадь, как увидела эти партитуры — всё, оторваться уже не могла. А эта его «Баллада о матери»… У меня до сих пор сердце разрывается, как вспомню.

Все присутствующие в комнате дружно и согласно закивали головами, утирая заблестевшие глаза.

Дядя Сергей, кадровый офицер-летчик, решительно рубанул ладонью воздух:

— Ну что, дорогие родители, готовьтесь. Я до понедельника точно не выдержу! Завтра же с самого утра пойду прямиком к Николаю Николаевичу, нашему начальнику гарнизона. Будем на самом высоком уровне решать, что с Володей делать. Такие песни, товарищи, нужно всей стране со сцены петь, а не на читинских кухнях скрывать!

Тут старый сапожник дядя Йося, не выдержав общего накала, вдруг подскочил со стула и опрометью бросился в темный коридор. Через секунду он шумно вернулся, держа в руках увесистый, шуршащий газетный кулёк.

— Тьфу ты! С этим вашим великим концертом я совсем из ума выжил, чуть не забыл, зачем вообще пришёл и какие подарки принёс! — ворчал старик, дрожащими от волнения пальцами разворачивая пожелтевшую правдинскую газету.

Он с глухим стуком бережно выложил на праздничный стол три пары новеньких, пахнущих свежей кожей коньков совершенно невиданного, футуристического вида. Лезвия из читинской инструментальной стали, покрытые тонким слоем никеля, ярко блеснули в лучах одинокой лампы.

— Вот… Сделал всё в точности так, как Володя на своих чертежах нарисовал, — гордо выдохнул мастер. — Ваня, гляди, вот эти тяжелые, с высоким задником — это для тебя, хоккейные. А вот эти, изящные, с меховым подкладом и зубцами впереди — это для Володеньки.

Отец, Иван Петрович, замер. Он медленно взял в свои огромные ладони новые хоккейные коньки будущего и растерянно, с немым шоком крутил их так и эдак, бережно ощупывая жесткий стакан и анатомическую защиту ахилла.

— Да чего ты их в руках крутишь, как дикарь? На лёд в них надо, на лёд! — весело прикрикнул на него дядя Йося. — Эх, Ваня, ты бы видел, какие этот сорванец мне рисунки новой формы для твоих хоккеистов набросал! Вот там — настоящая красота, а уж как защита суставов продумана… Космос! Передай Володе, когда проспится, что эти коньки — мой личный подарок за его сегодняшние песни.

Дядя Сергей внимательно выслушал сапожника, а затем снова повернулся к хозяевам дома:

— Я думаю, все здесь присутствующие единогласно согласны, что Володины песни должны услышать люди на больших концертах. Тамара, ты чего на меня так смотришь? Не согласна, что ли?

— Согласна я, Серёженька, конечно согласна, — тихо и со вздохом ответила мама, ласково поглаживая ладонью голенище новых фигурных коньков сына. — Но есть один важный момент. Ты, Серёжа, человек военный, от мира писателей и музыкантов далёк. Чтобы эти песни у него не украли, всё это добро надо везти в Москву, в ВУОАП, и официально регистрировать авторские права. И вот тут как раз кроется огромная проблема. Володе ведь всего четырнадцать лет, он несовершеннолетний школьник. Как ты думаешь, советская бюрократия позволит ему вот так легко и просто защитить свои права в столице?

— Хм… Об этом-то я как-то не подумал, — дядя Сергей озадаченно почесал затылок, но тут же хитро прищурился: — Но погоди! Есть у меня в Москве один очень важный товарищ в Спорткомитете. Он за две Володины песни — за «Камикадзе» и про хоккеистов, которые мы сегодня услышали — думаю, любые двери в ВУОАПе с ноги откроет. Как-никак, мы с ним в одной эскадрилье служили, до сих пор в Москве иногда получается вместе посидеть. Слушай, Йося, а ты мне прямо сейчас две пары таких же точно коньков будущего для хоккеистов сможешь сготовить? Я сам лично на следующей неделе решу вопрос с окружным руководством и вместе с Володей в Москву полечу! Обеспечу парню прикрытие!

Дядя Йося в ответ лишь страдальчески всплеснул руками и выдал своё коронное, чисто одесское:

— Ой, ну вот всегда так! У бедного старого еврея последнее с мясом заберут! Осталось у меня на складе всего две пары хорошей чепрачной кожи, так и те сейчас без ножа отберут!

Дружный, громовой хохот уфимских и читинских гостей был ему единогласным ответом. Напряжение окончательно спало.

Дальше застольный разговор сам собой сошёл на обычные домашние темы, звенели рюмки, пахло пирогами, и только под самое утро, когда за окнами уже забрезжил холодный забайкальский рассвет, уставшие, но безумно счастливые родители наконец-то легли спать.

https://author.today/work/604424

1 том из моего нового цикла, полностью готов. Нужна ответная реакция, размещать или нет. Жду комментарии. Спасибо за помощь.

Они думали, что их время ушло. Они ошибались.

Три ветерана элитного спецподразделения, изломанные гражданской неустроенностью, ранениями и болезнями, натыкаются в глухих полесских лесах на то, во что современная наука поверить не способна. Древняя аномалия открывает невидимую дверь в суровое, первозданное раннее Средневековье.

Но этот затерянный зеркальный мир не просто девственно чист — он лечит. Хроно-энергия чужого прошлого возвращает израненным бойцам их тридцатилетнюю молодость, здоровье и былую курсантскую силу.

Рубикон перейден. Мосты сожжены

Уважаемые читатели! Если вам интересен роман, обязательно нажмите кнопку "Мне нравится" и добавьте книгу в библиотеку и обязательно подпишитесь на автора, то бишь меня. Это очень поможет развитию истории! Спасибо!