Глава 13.

Оставшись в номере один, я отчетливо понимал: свободного времени у меня нет вообще, а маховик событий раскручивается слишком быстро, со свистом ломая старые шестеренки советской бюрократии. Набрав телефонный номер секретного ведомственного ателье, где отшивали костюмы для наших фигуристов, я договорился о встрече и немедленно направился туда, чтобы лично оценить первые результаты работы мастеров.

Увиденным в пошивочных цехах я остался искренне доволен. Разумеется, мелкие профессиональные замечания по крою и швам у меня нашлись — сказывался мой жесткий деспотичный опыт из будущего, — но мастера дело свое знали туго. В качестве подкрепления я привез с собой целую папку новых эскизов и наглядно продемонстрировал директору ателье, какой конкретно я хочу видеть парадную и тренировочную форму для всей нашей выездной делегации. Футуристические модели спортивных костюмов и изящных платьев, опережавшие моду пятидесятых годов на добрые полвека, буквально поразили опытного директора, привыкшего к тяжелому советскому трикотажу. Узнав, что эти лекала пока еще официально не утверждены на самом верху, он тут же, загоревшись азартом, вызвался изготовить первую пробную партию. При этом хитрый портной тонко намекнул, что крайне заинтересован отшить одежды немного больше, чем потребуется для команды, — исключительно ради пополнения закрытого ассортимента своего ателье для высшей московской номенклатуры.

Я ответил, что принципиально не буду против такой коммерции, но с одной жесткой, ультимативной оговоркой: любой выпуск этих моделей на сторону и в тираж начнется строго после официального завершения чемпионата мира. Директора эта задержка немного огорчила, но фантастическая перспектива сорвать куш перевесила всё остальное. В виде дружеской компенсации я прямо из папки достал еще пару эксклюзивных набросков с женскими вечерними платьями будущего, что закрепило нашу творческую дружбу намертво. Прощаясь, директор ателье уже вовсю делал мне встречные, весьма прозрачные намеки на получение моего личного процента от будущих баснословных прибылей. Что ж, первый коммунистический капиталист потихоньку начинал обрастать нужными связями и активами.

На самом выходе из здания ателье меня уже ждал сюрприз. Возле массивного, сверкающего лаком черного ЗИСа курил и нетерпеливо поглядывал на часы сам Николай Сидорович Власик — живой, здоровый и полностью возвращенный Хозяином на должность начальника Главного управления охраны. Ночной разговор переписал историю, вырвав преданного генерала из лап заговорщиков.

— Володя, здорово, — веско бросил он, заметив меня. — Быстрее прыгай в машину. Там тебя Хозяин срочно требует, лично за тобой прислал.

— Николай Сидорович, здравствуйте! — я пожал ему руку, быстро забираясь на мягкое сиденье. — Ну и как там обстановка? Сильно ругается?

— Уже отболело, — Власик глухо, но облегченно хохотнул, выруливая на загородное шоссе. — А так — да, с утра пораньше они там на пару с Лаврентием, как только тебя, наглеца читинского, по кабинету ни называли! Переваривали твои вчерашние кремлевские пленки. Потом, правда, посидели, выпили по бокалу Хванчкары, потихоньку успокоились и велели мне срочно тебя доставить. Так что поехали обратно на Ближнюю.

Вся дальнейшая дорога до Кунцево прошла в абсолютной тишине. Ни Власик, ни сопровождавшие нас оперативники ни о чем меня не расспрашивали, прекрасно понимая уровень секретности, поэтому мы просто молчали, глядя на мелькающие за окном подмосковные перелески.

По прибытии на дачу Власик уверенным шагом прошел в кабинет первым. Через несколько секунд его массивная фигура показалась в дверном проеме, он коротко махнул мне рукой: мол, заходи, Володя, всё готово.

Переступив порог знакомого, обшитого дубом кабинета, я вежливо поздоровался. Николай Сидорович молча прошел в глубь комнаты и тихонько примостился в дальнем углу. Сам Иосиф Виссарионович Сталин, попыхивая неизменной трубкой, выразительным жестом указал мне на глубокое кожаное кресло точно по центру, прямо напротив своего стола. Дождавшись, пока я усядусь как можно удобнее и переведу дыхание, Вождь народов смерил меня долгим, невыносимо проницательным взглядом и с ехидной, истинно кавказской ухмылкой спросил:

— Ну… И чего ты там еще в своей хитрой голове удумал, товарищ Володя? Кроме того, чтобы я, старый больной человек, на глазах у всего мира инкогнито в Дортмунд поехал? Рассказывай!

Не раскачиваясь и не тратя времени на лишние прелюдии, я ответил Вождю сразу, глядя ему прямо в глаза:

— Удумал я вот что, товарищ Сталин. Я хочу, чтобы в Дортмунд поехал не грозный Председатель Совета Министров великого Советского Союза и вождь мирового пролетариата, окруженный армией автоматчиков и броневиками. Я хочу, чтобы туда приехал простой советский человек — Иосиф Виссарионович Джугашвили. Человек, который отправляется за границу не решать глобальные вопросы мировой геополитики, а просто от всей души поболеть за молодых спортсменов своей горячо любимой Родины. И прилетит он в Германию не на персональном правительственном борту, а в составе большой группы обычных советских рабочих-ударников и крестьян-колхозников. В одном самолете с ними, на соседнем кресле, со своей дочерью Светланой. В одном с ними простом автобусе поедет от аэродрома до стадиона, а посмотрев вместе со всеми зрителями соревнования на трибуне, точно так же спокойно вернется домой вместе с остальными нашими болельщиками.

Слова звучали красиво. Вот только я отлично знал про панический страх Сталина перед самолетами, укоренившийся после гибели видных советских деятелей в авиакатастрофах.

В просторном сталинском кабинете на несколько минут повисла глухая, оглушительная тишина. Первым её нарушил подавшийся вперед Николай Власик, чьи глаза загорелись азартным огоньком охранника-профессионала:

— А ведь послушай, Коба… Ведь получится такое провернуть! Чисто технически — абсолютно реально. Главное, на Западе никто и никогда такого от нас ожидать не будет. Раз — и сделали, поставили перед фактом! Да их хваленые буржуазные газеты ни за что в жизни первыми не поверят, что такое вообще возможно со стороны Кремля! Это же сокрушительный удар по их пропаганде!

Лаврентий Павлович Берия, хитро прищурившись из-под стекол своего пенсне, взволнованно посмотрел на Сталина, лихорадочно просчитывая политические дивиденды:

— Иосиф, ты только представь, какой колоссальный международный резонанс это вызовет во всем мире! Глава Советского государства, как самый обычный рядовой гражданин, запросто едет смотреть спорт… Мы ведь потом аккуратно, через наши каналы закинем в их прессу информацию, что ты сам, лично, из собственного кармана до копейки оплатил этот билет на самолет и билет на соревнования! Вот тогда на Западе такой информационный шум начнется, что их министрам мало не покажется. Рабочий класс Европы будет нам стоя аплодировать.

— Шум-то вам шум, — Сталин задумчиво выпустил изо рта густую струю табачного дыма, — а здесь, внутри Союза, у нас что в этот момент начнется? Партаппарат на уши встанет, начнутся подковерные интриги, пока Хозяина нет в Кремле.

— А вот за этими нашими тыловыми крысами я уже сам, лично, со своими ребятами присмотрю, Коба, не переживай, — хищно оскалился Берия, поправляя дужку пенсне и многозначительно поглаживая папку с делами. — Никто даже пикнуть не успеет.

— Ну, если ты последишь, тогда ладно… Что там у тебя еще на уме, Володя? Договаривай, раз приехал.

— Лаврентию Павловичу тоже обязательно надо будет инкогнито слетать в Дортмунд, — я загнул палец, переводя взгляд на притихшего Берию. — Еще нескольких ключевых товарищей из Политбюро тоже нужно будет отправить. Но обязательно — с семьями! И строго-настрого, под личную ответственность Лаврентия Павловича предупредить: летят они туда как обычные советские люди, а не как грозные кремлевские «шишки». Здесь уж нарком все карты в руки получит. На трибунах должна быть мощная, сплоченная и живая поддержка наших спортсменов. Ну и если вы окончательно решите, то и полноценное развертывание культурных «Дней Советского Союза» мы обязаны запустить на полную мощность.

— Рассказал нам вчера Василий про твои дортмундские задумки с балетом Большого театра, рассказал… — Сталин удовлетворенно ухмыльнулся в усы. — Да и Панин с Глязером сегодня утром через Светлану передали слезную просьбу на самом высоком уровне поддержать это грандиозное ледовое мероприятие. Ладно, думаю, придумаем мы здесь что-нибудь весомое. Организуем.

— Только у меня к вам будет одна огромная, святая просьба, товарищ Сталин, — я посерьезнел, чеканя каждое слово. — Пожалуйста, умоляю вас: не ставьте какого-нибудь замшелого партийного дурака-идеолога возглавлять этот культурный проект в Германии! Чтобы там на выставке не было никаких дурацких лозунгов за мировую революцию, портретов на полстены и прочего официоза. Лучше назначьте руководить «Днями СССР» какого-нибудь молодого, толкового и подающего большие надежды хозяйственника. Главное, чтобы этот человек четко понимал: наша основная задача в Дортмунде — не просто показать буржуям, какие мы идейные и правильные, а заработать для страны огромные деньги на патентах и билетах! Чтобы весь капиталистический мир воочию увидел: с Советским Союзом можно, выгодно и жизненно необходимо иметь общие дела.

Иосиф Виссарионович на секунду опешил от такой циничной, чисто коммерческой хватки, а затем показательно, с видимым удовольствием постучал кончиком пальца по собственной голове, хитро глядя на Берию:

— Слушай, Лаврентий… Я вот в присутствии этого читинского кудесника постоянно забываю, что там внутри у него сидит умудренный жизнью, старый маразматичный хрыч-тренер из будущего! Каков делец, а? Без марксизма-ленинизма нас грабить капиталистов учит!

И дружный, громовой мужской смех разом разнесся по всему просторному правительственному кабинету, окончательно уничтожая остатки официального напряжения. Сговор попаданца и двух главных вождей империи вступал в свою самую жаркую, исполнительную фазу.

— Что ж, мы очень крепко подумаем над этим, товарищ Володя, — Сталин веско кивнул, соглашаясь с моими доводами. — Буквально завтра утром в Западную Германию тайно вылетит специальная группа наших товарищей по линии МГБ и Внешторга для немедленного заключения контракта на аренду дортмундского катка. Вопросы с организацией «Дней СССР» они тоже начнут решать прямо на месте. И хорошо, пускай будет по-твоему: возглавит этот выездной проект молодой, толковый хозяйственник из министерских выдвиженцев. Так что давай, парень, готовься. Назад дороги нет.

— Я, как образцовый советский пионер, товарищ Сталин, всегда готов, — с легкой иронией козырнул я.

Иосиф Виссарионович медленно отложил трубку в пепельницу, перевел взгляд на Лаврентия Павловича и тихо, зловеще произнес, отчего по комнате пробежал ощутимый холодок:

— Пока вы там на дортмундском льду будете крушить капиталистов, мы здесь, в Москве, решили провести одну очень серьезную, назревшую реорганизацию в правительстве и партийном аппарате. Списки заговорщиков благодаря твоей тетрадке у нас теперь перед глазами. Так что нам на международной арене будут жизненно необходимы ваши грандиозные ледовые успехи. Нужен мощный идеологический щит, чтобы прикрыть большие дела внутри страны.

— Мы сделаем абсолютно всё, что от нас зависит, и даже больше, — твёрдо пообещал я, понимая всю тяжесть ответственности. — Кстати, чуть не забыл один важнейший момент. Нужно заранее договориться с Комитетом по радиовещанию, чтобы наше советское радио и пресса непрерывно, в прямом эфире освещали дортмундские мероприятия. И еще: мне безумно понравилась та цветная плёнка, которую операторы оперативно смонтировали после нашего вчерашнего бенефиса. Надо сделать так, чтобы эти профессиональные съёмочные группы летели вместе с нами в Германию! Пусть фиксируют каждый наш шаг на льду, найдут классного харизматичного диктора, который будет доступно рассказывать миллионам советских людей о происходящем, ненавязчиво доказывая, что наши спортсмены на несколько порядков выше и лучше хвалёных зарубежных мастеров. Итоговый смонтированный результат нужно крутить во всех кинотеатрах страны перед началом сеансов. Наш народ должен воочию видеть безграничные возможности своей Родины.

— Над этим мы тоже детально подумаем и всё решим, не переживай, — одобрительно кивнул Сталин. На его лице снова проступила хитрая ухмылка. — Ладно, государственные дела на сегодня закроем. А почему ты, товарищ Володя, опять без гитары приехал? Василий мне вчера все уши прожужжал, будто ты несколько потрясающих новых песен выдал. Этот непорядок мы сейчас быстро исправим, у Сидоровича на даче всегда пара хороших инструментов найдется. Давайте-ка, товарищи, плавно перемещаемся в гостиную и там нашего гостя внимательно послушаем. По ходу дела еще кое-какие скользкие вопросы обсудим.

На этом официальная, сухая часть нашего рандеву окончательно закрылась. Следующие несколько часов мы провели в удивительно тёплой, неформальной обстановке, получая колоссальное удовольствие от простого человеческого общения. Вот только если бы мне при этом еще не приходилось без устали петь, отдуваясь за всю эстраду грядущего века…

Этой ночью я рассудил, что лирики с них пока хватит, и решил весело ударить по вождям безумным, шальным репертуаром Ирины Аллегровой. Мужики слушали «Угнала тебя, угнала» и «Младшего лейтенанта», заворожённо качая головами в такт бойким аккордам. Выслушав несколько вещей, Сталин удовлетворенно крякнул, отхлебнул вина и попросил исполнить на прощание что-нибудь совсем уж необычное, из ряда вон выходящее — то, чего его строгое советское ухо еще точно никогда в жизни не слышало.

«Ну что же, Хозяин, сам напросился, — весело подумал я, настраивая гриф. — Почему бы нам на сон грядущий не повторить группировку Ленинград Сергея Шнурова? Уж эффект ядерной бомбы в этих стенах точно гарантирован».

И я, лихо ударив по струнам, выдал им подряд, с хрипом и хулиганским надрывом будущего: «Почём звонят колокола» и задорную, безумную «В Питере — пить». Лаврентий Павлович от таких лихих текстов и куража аж пенсне с носа уронил, а Сталин долго, беззвучно смеялся в усы, качая головой от запредельной, немыслимой наглости питерского рока.

А на самую закуску, чтобы оставить после себя правильное, глубокое и щемящее послевкусие великой страны, я перешел на строгий перебор и исполнил пророческие баллады Игоря Талькова и Виктора Цоя. Строчки про «Перемен требуют наши сердца» прозвучали под дубовыми сводами Ближней дачи как священная клятва переписать историю и спасти державу от грядущего краха.

Когда затих последний аккорд, часы показывали глубокую ночь. Насчет моих талантов у вождей вопросов больше не оставалось. Теперь со спокойной душой и чувством полностью выполненного долга можно было со всеми прощаться и наконец-то ехать в гостиницу спать.

Я встал, отставил гитару в сторону и вежливо поклонился вождям. Но уже открывая тяжелую дубовую дверь, я почувствовал, как атмосфера в комнате изменилась. Сталин перестал улыбаться. Его лицо стало каменным, а в глазах появилась та самая тяжесть, которую я видел только однажды — когда он говорил о войне. Даже за весельем он не мог расслабиться. Для него не существовало "нерабочего времени" — только дела, которые нужно решить.

— Погоди, Владимир, — негромко, свинцово-веско произнес Иосиф Виссарионович Джугашвили. Его голос звучал удивительно по-человечески, без привычной сталинской стали. — Хочу от себя лично и от лица всей страны сказать тебе огромное сыновнее спасибо.

Я замер в дверях, не понимая, о чём он.

— Мы успели, — продолжил Сталин, и в его голосе прорезалась та самая усталость, которую он тщательно скрывал от всех. — Вовремя перебросили флот и полностью эвакуировали всех людей с Курильских островов. Это чертово цунами, как ты и предупреждал в своих записях, пришло точно в срок и подчистую разрушило здания Северо-Курильска. Но дома и причалы — это дело наживное, поправимое, мы их заново всей страной отстроим. А вот за спасенные жизни тысяч наших граждан — спасибо тебе, товарищ Володя!

Когда Сталин произнёс эти слова, внутри меня что-то оборвалось. Я стоял в дверях и смотрел на него, а перед глазами вставали цифры из моей прежней реальности: 2336 погибших. Женщины, дети, рыбаки, которых цунами застало врасплох. В той, прежней жизни их тела нашли в руинах через недели. А здесь — они живы. Они сидят в эвакуационных поездах, пьют горячий чай, ругаются на холод и не знают, что обязаны своей жизнью пятнадцатилетнему пацану, который когда-то прочитал об их гибели в учебнике истории.

Я помню ту ночь, когда выгружал эти данные. Виски раскалывались, из носа шла кровь. Я писал, не останавливаясь, потому что знал: каждая минута промедления — это жизни. И вот сейчас, стоя в дверях сталинского кабинета, я понял: это была самая важная выгрузка в моей жизни. Не кремний, не ракеты, не Олимпиада. А эти две тысячи триста тридцать шесть спасённых сердец.

Двадцать три сотни тридцать шесть жизней. Ради этого стоило провалиться в пятьдесят второй год. Ради этого стоило терпеть головные боли, выгружать чертежи, петь Шнурова Сталину. Ради этого стоило всё.

Я молча, с огромным облегчением кивнул в ответ и тихо вышел из кабинета. На душе стало непривычно легко — ради одного этого спасенного города уже стоило провалиться в одна тысяча девятьсот пятьдесят второй год.

Едва за молодым человеком бесшумно закрылась массивная дверь, Лаврентий Павлович Берия наконец-то не выдержал колоссального внутреннего напряжения. Нарком буквально взорвался на месте, нервно сорвал с носа пенсне и в сердцах высказал в сторону ушедшего читинского наглеца пару крепких, истинно мужских ласковых слов, закончив свою тираду сдавленным выдохом:

— Ну каков чертяка, а?! Ты посмотри на него, Коба… Он ведь перед нами сидит и даже ни капли не боится! Вообще страх потерял!

У Сталина от этих слов Лаврентия азартно, по-молодому блеснули глаза, и он понимающе, победно ухмыльнулся в свои седые усы.

— И хорошо, что не боится, Лаврентий. Нам с тобой трусы в преемниках и советниках не нужны.

«Уважаемые читатели! Если вам интересен роман, обязательно нажмите кнопку "Мне нравится" и добавьте книгу в библиотеку. Подпишитесь на профиль автора. Это очень поможет развитию истории! Спасибо!»