Глава 12.

Остаток вечера я провёл в тихой, непривычно гулкой обстановке теперь уже абсолютно пустого люкса. Мама несколько дней назад уехала обратно в Читу. Как-никак, её основную работу в музыкальном училище никто официально не отменял, да и сурового папу-хоккеиста надолго оставлять в одиночестве она категорически не хотела.

Удобное кожаное кресло, чистая общая тетрадь и остро заточенный карандаш — я продолжал методично переносить на бумагу всё, что до малейшей детали сохранила моя память будущего. По мере заполнения страниц каждая тетрадь аккуратно укладывалась в специальный кожаный портфель, который тут же пломбировался курьером МГБ и уезжал прямиком на Ближнюю дачу, на личное ознакомление Вождю.

Сегодня я допоздна работал над культовым мюзиклом «Собор Парижской Богоматери». Дело шло невероятно тяжело, со скрипом. Хотя в своей прошлой жизни я смотрел этот шедевр по несколько десятков раз на французском, английском, русском и даже на китайском языках, восстановить полные партитуры и либретто в одиночку оказалось адским трудом. Русский поэтический вариант в памяти всплыл практически сразу, английский перевод я тоже вспомнил без особого труда, а вот оригинальный французский шёл со скрипом и мучениями. Но работа потихоньку, шаг за шагом продвигалась вперёд. Теперь оставалось самое сложное — сделать так, чтобы вся эта гениальная музыка не осталась пылиться мёртвым грузом на бумаге.

Закопавшись в нотные знаки, я даже не заметил, как от дикой усталости крепко уснул прямо в кресле, так и не добравшись до постели.

Разбудил меня настойчивый, громкий и требовательный стук в массивную входную дверь номера. Тяжело встав, разминая затёкшую шею и спину, я неторопливо направился в прихожую. Распахнул замок и увидел на пороге дядю Серёжу и Василия Сталина. Смотря на них заспанным, мутным взглядом, я краем глаза заметил, как из-за угла коридора тут же высунулся один из карауливших меня сотрудников охраны в штатском. Офицер виновато обратился к полковнику:

— Ну вот, товарищ полковник, я же вам сразу говорил, что он сегодня на свою утреннюю пробежку вообще не выходил! А вы на нас набросились: проспали молодого человека, умыкнули, сбёг он от нас… Спит он сегодня, как сурок. У него в окнах свет почти до самого рассвета горел, парень, наверное, и не ложился вообще.

Василий Иосифович хмуро посмотрел на приставленную охрану, недовольно буркнув:

— Ладно, свободны. Ступайте на пост.

И уже повернувшись ко мне, генерал задорно улыбнулся:

— Ну что, пустишь внутрь, спящий красавец? Или так и будешь на пороге стоять, глазами хлопать да дальше спать укладываться?

— Буду спать… — хмуро проворчал я в ответ, даже не думая отходить в сторону.

— Ага, сейчас! Размечтался, малец, — весело хохотнул дядя Серёжа, бесцеремонно отодвигая меня плечом. — Давай, пропускай старших по званию. Нам некогда.

И два крепких мужских тела шустро просунулись мимо меня прямиком в прихожую. Мне ничего больше не оставалось делать, как со вздохом закрыть за ними тяжелую дверь, что я послушно и сделал. Наступал новый день больших столичных дел.

Василий уверенным шагом прошёл в гостиную, бросил внимательный взгляд на заваленный исписанными нотными листами стол и довольно хмыкнул:

— Что и требовалось доказать… Опять всю ночь над своими бумагами и либретто корпел. Ладно, времени у нас в обрез. Быстро приводи себя в божеский вид, через два часа мы обязаны быть у Отца. Или тебе, может, помощь какая нужна, чтобы проснуться?

— Спасибо, Василий Иосифович, как-нибудь сам справлюсь, — пробурчал я, на ходу стягивая помятую рубашку.

И на прямых, затекших ногах направился в ванную комнату подставлять голову под бодрящие струи холодной воды.

Уже через полчаса наша маленькая компания сидела внизу, в полупустом зале ресторанного комплекса гостиницы. Мы молча, без лишних разговоров завтракали — каждый из нас в этот момент был глубоко погружён в собственные, весьма непростые мысли. В таком же задумчивом, отрешённом состоянии мы сели в правительственный ЗИС и поехали. Вся дорога по утренним московским улицам тоже прошла в глухой, напряжённой тишине.

На этот раз нас привезли не на загородную Ближнюю дачу, а прямиком в Кремль. Миновав строгие посты комендатуры, охрана вежливо проводила нас в небольшой, роскошно отделанный закрытый кинозал, где предложила немного подождать. К моему удивлению, в зале мы оказались не первыми — в мягких креслах партера уже сидели двое: Николай Панин-Коломенкин и Самсон Глязер.

Мы вежливо поздоровались, расселись рядом, но общий разговор как-то решительно не складывался — воздух в помещении был буквально заряжен затаённым волнением. Прошло около пятнадцати минут. Наконец массивная дубовая дверь бесшумно распахнулась, и в кинозал неторопливым шагом вошли Иосиф Виссарионович и Лаврентий Павлович.

— Сидите, сидите, товарищи, не нужно вставать, — мягко, но властно махнул рукой Вождь народов, пресекая нашу попытку вытянуться по стойке смирно. — Мы тоже сейчас рядом присядем и вместе посмотрим одно очень интересное кино.

Сталин и Берия удобно устроились в центральном ряду. Иосиф Виссарионович сделал едва заметный жест рукой оператору в будке. Мои ожидания меня не подвели: в темноте тихонько застрекотал скрытый за стеклом проектор, и на широком экране поплыли сочные, живые цветные кадры нашего вчерашнего бенефиса в Марьиной Роще.

Вчера во время тренировки я из-за бешеного куража даже не обратил внимания на технические нюансы, но теперь по картинке было чётко видно: съёмка велась как минимум с четырёх разных точек. Наложенный звук идеально, до сотой доли секунды ложился на ледовое движение. Московские операторы Сталина сработали как боги — снимали явно первоклассные профессионалы документального кино. Качество изображения было на высочайшем уровне. Объективы с разных ракурсов плавно вели фигуристов по площадке, выхватывая самые эффектные, выигрышные моменты прыжков и поддержек. Но самым главным и неожиданным сюрпризом для меня стал великолепный закадровый голос диктора. Комментатор успевал удивительно ненавязчиво, грамотно давать зрителю пояснения к сложнейшей технике исполнения, чётко раскладывал по полочкам элементы программ и при этом умудрялся искусно поддерживать ураганный интерес к происходящему на экране. Одним словом, за дело взялись истинные мастера советского кинематографа.

Я получил колоссальное, ни с чем не сравнимое удовольствие от просмотра этой киноленты и остался искренне доволен увиденным. Это было уже не просто фигурное катание — это было готовое, убойное оружие нашей грядущей культурной экспансии.

С первыми секундами финальных титров в зале плавно зажёгся мягкий свет. Иосиф Виссарионович выдержал гроссмейстерскую, звенящую паузу, медленно обвёл нас всех своим знаменитым проницательным взглядом и тихо, с лёгким прищуром спросил:

— Ну… И как вам наше новое кино, товарищи специалисты?

Пока ошарашенные мэтры не успели прийти в себя и начать говорить, я первым взял слово, нарушив кремлёвский этикет:

— Отличное кино, товарищ Сталин, смонтировано высокопрофессионально, — спокойно и твёрдо произнёс я. — Однако я считаю, что из этой хроники нужно полностью убрать моё первое сольное выступление и заключительный массовый номер. Они здесь совершенно не нужны. Или, как компромиссный вариант, заменить их на два других, более классических проката.

Иосиф Виссарионович удивлённо приподнял бровь, выпуская облако дыма:

— Это ещё почему, Владимир? Из соображений скромности?

— Исключительно из соображений тактики и секретности, товарищ Сталин, — я прямо встретил его взгляд. — Данная эпатажная программа должна впервые появиться на льду в совершенно другом месте — на глазах у западной прессы и судей. Её время ещё не пришло, пока рано выносить это шоу на свет божий внутри Союза. Эффект неожиданности — наш главный козырь.

Вождь народов задумчиво попыхивал трубкой, обдумывая моё тренерское замечание. Затем он медленно перевёл взгляд на притихший партер:

— Что ж, логика в этом есть. А каково мнение других товарищей специалистов?

Панин-Коломенкин и Глязер растерянно переглянулись. Наконец Самсон Вольфович тяжело вздохнул, поправил галстук и заговорил, чеканя каждое слово:

— Иосиф Виссарионович, вчера, когда мы впервые вживую увидели эту программу на катке в Марьиной Роще… особенно сольное выступление Владимира под экспрессивную иностранную музыку… Думаю, я выражу общее мнение: вся комиссия была до глубины души потрясена, если не сказать шокирована. Из-за этого эмоционального взрыва физика движений и техническое выполнение элементов на мгновение отошли для нас на второй план. Но вот сегодня, здесь, в этом зале… Видя на крупном экране, как именно исполняются сложнейшие ледовые элементы, я наконец в полной мере осознал, насколько колоссальный, титанический труд был вложен в эти тридцать дней. А четверной тулуп, выполненный Владимиром с идеальной осью и приземлением, — это без преувеличения мировой шедевр!

Глязер подался вперёд, его глаза за стёклами очков азартно блестели:

— На киноплёнке чётко видно, как ювелирно фигуристы подходят к каждому элементу. Каждый шаг, прыжок, затяжное вращение или перекидной находятся ровно в том месте программы, где и должны быть по законам физики. Абсолютно никаких лишних, мусорных движений! Точнейший выход на дугу, секундная подготовка и безупречное исполнение. Что касается наших новых пар… Если бы я лично под честное слово не знал, что Белоусова с Протопоповым и Жук с Букашевой созданы всего месяц назад, я бы со стопроцентной уверенностью решил, что эти ребята катаются вместе всю свою сознательную жизнь. Потрясающая постановка танца, редкая пластика, синхронность корпусов, да ещё и неподдельные, глубокие чувства, передаваемые ими на льду… Могу с полной ответственностью утверждать: так в Советском Союзе не катается больше никто. Тренерская работа проведена грандиозная, планетарного масштаба. Мы уже успели подробно переговорить с их прежними наставниками из секций — таких результатов за четыре недели не ожидал вообще никто. Все в один голос отмечают феноменально выросший уровень мастерства.

Глязер уважительно посмотрел на замершего рядом Панина-Коломенкина, как бы безмолвно передавая право слова старшему и самому авторитетному товарищу.

После короткой, звенящей паузы, укутанный в тёплый плед Панин медленно поднял голову. После небольшой, весомой паузы Панин-Коломенкин медленно поправил плед на коленях и продолжил тихим, но удивительно твёрдым, пронзительным голосом:

— Я полностью и безоговорочно согласен со всеми вышесказанными Самсоном словами, Иосиф Виссарионович. Данный кинофильм я могу прямо сейчас официально порекомендовать как эталонное учебное пособие для всех советских тренеров и фигуристов. Каждая программа, продемонстрированная на этом экране, колоссально опережает существующую мировую реальность в фигурном катании. Нам… нам буквально дали заглянуть в далёкое будущее нашего вида спорта, наглядно показали, к чему отныне надо стремиться и каких высот достигать. Разрыв между этими ребятами из ВВС и действующими мировыми чемпионами не просто огромен. Это не разница в классе, товарищи, — это непреодолимая пропасть! А уж то, что вытворяет на льду этот молодой человек…

Панин глубоко вздохнул, и его мудрый взгляд поверх очков скрестился на мне:

— Это фантастика. Бешеная скорость, невероятная экспрессия, филигранное выполнение сложнейших технических элементов. Я сейчас даже не говорю о безумном четверном прыжке! О тройных элементах, которые у него отлетают от льда как семечки. Как говорят его подопечные, будущее фигурного катания теперь за сериями сложнейших прыжков, выполняемых подряд без промежуточных шагов. Владимир называет их «каскадами», и в его программах заложен математически точный, ювелирный подбор — что за чем следует по законам физики и энергетики. А музыкальное сопровождение… Оно выше всяких похвал. Могу констатировать как специалист: проделана поистине титаническая работа гениального тренера и великого хореографа. И вся эта ледовая революция, как ни странно, крутится вокруг одного-единственного четырнадцатилетнего парня. Вот такие наши экспертные впечатления, товарищ Сталин.

Иосиф Виссарионович удовлетворённо затянулся трубкой, окутавшись ароматным дымом, и с лёгким прищуром спросил:

— Что ж, хорошо… Как вы думаете, товарищи специалисты, удивим мы заносчивый буржуазный мир, если официально отправим нашу делегацию ВВС на грядущие международные соревнования?

— Удивим?! — Панин-Коломенкин аж подался вперёд в своём кресле, и его блёклые глаза фанатично заблестели. — Да мы в пух и прах порвём всё их устоявшееся понимание фигурного катания! Мы до основания разрушим их тихий, сытый ледовый мир! А музыка, которая звучит во время прокатов… Она же заставит всю планету без исключения подпевать! И русские, и английские композиции просто бесподобны, они переворачивают душу и заставляют зрителя сопереживать каждой ноте. Знаете, я бы очень хотел лично познакомиться с выдающимися авторами и композиторами этих потрясающих вещей.

— Ну… в этом вопросе, товарищ Панин, я как раз легко могу вам помочь, — Сталин добродушно ухмыльнулся в усы и выразительно указал кончиком трубки прямо на мою скромную персону. — Вот он сидит перед вами, этот самый молодой человек. И пронзительные стихи, и вся эта гениальная музыка — целиком его рук дело.

В кремлёвском кинозале воцарилась такая гробовая, звенящая тишина, что было слышно, как остывает проектор за стеклом. Панин-Коломенкин и Глязер одновременно, с абсолютно диким, неверящим и суеверным ужасом на лицах молча уставились на меня. Они смотрели на четырнадцатилетнего читинского пацана так, словно у меня прямо сейчас за спиной прорезались крылья или выросли рога.

Мне под этим рентгеновским прицелом четырёх ошарашенных глаз оставалось лишь скромно развести руками и тихо, обезоруживающе улыбнуться:

— Ну… вот так получилось, уважаемые товарищи. Так уж вышло.

Не перечить же мне, в самом деле, Самому Товарищу Сталину прямо в его правительственном кинозале. Раз уж Вождь сдал мои авторские права с потрохами, придётся играть роль гения до самого победного конца.

Иосиф Виссарионович удовлетворённо кивнул, прерывая затянувшуюся немую сцену, и спокойно перевёл разговор в практическое русло:

— Товарищи Панин и Глязер, перед началом этого закрытого просмотра мы с вами кратко обсуждали моё официальное предложение… Я предлагаю вам обоим войти в руководящий состав советской спортивной делегации, которая будет представлять СССР на грядущих чемпионатах Европы и мира. Что вы теперь ответите мне на этот вопрос?

Панин-Коломенкин и Глязер переглянулись, и в глазах Самсона Вольфовича вспыхнул фанатичный блеск истинного исследователя. Патриарх веско ответил за двоих:

— Мы безоговорочно согласны, товарищ Сталин! Но у нас есть одно маленькое, сугубо профессиональное встречное условие: разрешить нам лично и неотлучно наблюдать за всем процессом закрытых тренировок этой удивительной группы.

Вождь народов понимающе ухмыльнулся в усы и повернул голову в мою сторону:

— Ну что, товарищ молодое дарование? Что ты скажешь на это заявление авторитетов? Не боишься шпионажа?

— Почту за огромную честь, товарищ Сталин, — спокойно и с достоинством ответил я. — Более того, для нашей молодой команды иметь таких именитых, легендарных специалистов в своём официальном составе — это колоссальная, неоценимая польза. Сами посудите: на Западе буржуазная пресса и судьи ни за что в жизни не поверят, что все эти революционные программы будущего — целиком моих рук дело. Решат, что это какая-то мистификация. А вот когда перед ними встанут два таких признанных во всём мире мэтра… Да если к ним в компанию мы возьмём ещё кого-то из наших уважаемых женщин-тренеров, например, ту же Толмачёву — это будет идеальное международное прикрытие. Ну и, кроме того, авторитет Николая Александровича Панина-Коломенкина очень сильно поможет нам, когда мы приедем в Европу раньше срока и начнём договариваться об аренде хорошего спортивного катка перед стартом соревнований. К его слову за рубежом точно прислушаются.

— А вот это очень хорошо и правильно, что ты сейчас сказал, — одобрительно кивнул Сталин, оценив мой дипломатический расчёт. — Я думаю, этот важный организационный вопрос мы с Лаврентием и Василием чуть позже детально обсудим. Ну а на сегодня, если у товарищей специалистов больше вопросов нет, будем прощаться. Государственные дела не ждут.

Иосиф Виссарионович медленно обвёл нас всех своим тяжёлым, проницательным взглядом и, по очереди крепко пожав нам руки, неторопливым шагом покинул кремлёвский кинозал. Лаврентий Павлович Берия бесшумной тенью проследовал за ним. Едва тяжелая дубовая дверь за вождями закрылась, Панин с Глязером синхронно и облегчённо выдохнули, словно у них с плеч свалилась многотонная гора.

Николай Александрович повернулся ко мне, и в его глазах за стёклами очков загорелся живой, нетерпеливый интерес:

— Владимир… Молодой человек, если вы сейчас не слишком утомлены и не против нашего общества, может, мы где-нибудь присядем в спокойной обстановке и обстоятельно поговорим? У меня к вам миллион вопросов по биомеханике прыжков!

— Я только за, Николай Александрович, — искренне улыбнулся я, подхватывая свой рюкзак. — Предлагаю поехать прямо ко мне в гостиницу, в наш ведомственный люкс. Там нам точно никто не помешает, и мы сможем спокойно, без лишних глаз пообщаться. Василий Иосифович, — я повернулся к замершему рядом генералу, — вы, как официальный глава нашей спортивной делегации ВВС, не будете против такого спонтанного предложения?

— Поехали, — Василий Сталин азартно ухмыльнулся, поправляя портупею. — Я только за. Заодно по дороге расскажешь мне подробнее, как мы канадцев их же гибкими клюшками крушить будем! На выход, товарищи!

Через полчаса мы уже чинно расселись в глубоких кожаных креслах моей просторной гостиной. Напряжение кремлёвского кинозала окончательно спало, уступив место деловому азарту.

Николай Александрович Панин-Коломенкин внимательно обвёл нас всех своим мудрым взглядом и неожиданно предложил вещь, которая меня изрядно и приятно удивила:

— Товарищи, поскольку нам теперь предстоит делать одно грандиозное общее дело государственного масштаба, я предлагаю отбросить весь этот сухой официальный этикет. Давайте перейдём к неформальному общению на «ты» и строго по именам! Так будет гораздо проще и быстрее работать.

Мы с Василием понимающе переглянулись и синхронно кивнули в знак полного согласия.

— Ну а теперь, — Панин-Коломенкин оперся ладонями на подлокотники кресла, — кто нам подробно расскажет, что конкретно вы там в своей Чите и Москве задумали? Какова стратегия?

Василий Иосифович широко, задорно улыбнулся и, без зазрения совести ткнув в мою сторону указательным пальцем, весело произнёс:

— Это Володя у нас тут всё напридумывал, Коля. Ему карты в руки, пускай сам и докладывает!

Мне так мне, что тут поделаешь. Вся эта масштабная схема спортивной экспансии давно была разложена в моей голове по полочкам, так что я поудобнее устроился в кресле и начал:

— Действительно, это целиком мои мысли и наработки. То, как всё это реализуется на практике, теперь зависит от каждого из нас. Но давайте по порядку. Я сейчас подробно излагаю всю концепцию, вы внимательно слушаете, а любые профессиональные вопросы и замечания — строго после того, как я закончу. Договорились?

Дружное, тройное и веское «да» стало мне мгновенным ответом. Можно было открывать карты.

— Пункт первый, — я загнул палец. — Нам необходима досрочная аренда крупного спортивного комплекса с ледовым катком в Европе, минимум на три-четыре недели до официального старта соревнований. Наши фигуристы и хоккеисты обязаны пройти полноценную акклиматизацию, привыкнуть к местному климату, часовым поясам и спокойно перестроить свои биологические часы под график турнира. Этот спортивный комплекс на всё время аренды должен юридически и фактически принадлежать только нам. Обязательное, жесткое условие — наличие вместительных трибун со зрительскими сиденьями. Мы будем проводить там два типа тренировок: закрытые — сугубо для членов нашей команды, и открытые, на которые сможет легально попасть любой желающий иностранный обыватель, купивший билет на трибуну. Поверьте, то, что они увидят, заставит их штурмовать кассу. Это шоу позволит нам прямо на месте, ещё до начала стартов, колоссально уменьшить государственные расходы на аренду помещений, окупая поездку чистой валютой.

Я выдержал секундную паузу, давая им переварить коммерческую дерзость плана, и продолжил:

— В этом же арендованном здании я предлагаю параллельно развернуть масштабную культурную выставку — «Дни Советского Союза». Пускай европейские гости воочию ознакомятся с великой культурой нашей страны. Мы привезём туда лучших певцов, музыкантов, театральные коллективы, обязательно нужно будет прихватить с собой небольшую, но первоклассную балетную труппу Большого театра. На этой же территории должна быть великолепно представлена национальная кухня всех республик СССР, где иностранцы смогут в уютной обстановке отдохнуть, послушать музыку и вкусно перекусить. Стоимость посещения мы сделаем относительно небольшой, доступной для простого народа, но каждый франк, марка или доллар пойдут прямиком в нашу общую валютную копилку. Мы устроим для них настоящий праздник, который они запомнят на всю жизнь.

— Красиво мыслишь, — заворожённо выдохнул Самсон Глязер.

— Во-вторых, — я загнул второй палец, повернувшись к Василию. — Нам кровь из носу необходимо сделать так, чтобы на самих официальных соревнованиях были заранее выкуплены целые сектора трибун для наших собственных болельщиков, которые будут неистово поддерживать советскую сборную. И сделать это нужно загодя, тайно, пока вокруг нашего участия в чемпионатах полностью отсутствует мировой ажиотаж. Также у меня есть личное пожелание к тебе, Василий, как к руководителю: советская символика на трибунах должна быть яркой и массовой. Красные флажки, шарфы, транспаранты — трибуны должны полыхать нашим цветом! И, разумеется, обязательное, святое условие: когда наши ребята будут подниматься на пьедестал за золотыми медалями, над ареной должен торжественно и гордо звучать наш государственный гимн. Я думаю, с этим фундаментальным пунктом все здесь присутствующие согласны единогласно?

Конечно же, никто против такой постановки вопроса не возразил. В комнате повисла тишина, наполненная предвкушением грядущей великой победы.

— И третье, из главного, — я загнул третий палец, обводя притихших мужчин весомым взглядом. — А может быть, это вообще самое главное во всей нашей заграничной кампании. На трибунах в Европе у нас должен сидеть свой собственный, искренний и простой болельщик. Обычные советские рабочие-ударники, инженеры и колхозники, которые будут шумно, от всего сердца поддерживать нас на трибунах. Капиталисты должны увидеть живые, счастливые лица наших людей, а не хмурых чиновников в серых пальто. Вот, собственно, и всё основное, что я хотел вам предложить.

Видеть в эту секунду их абсолютно ошарашенные лица было моим самым большим тренерским удовольствием. По застывшим позам Василия, Коли и Самсона я отчётливо понял: такого глобального размаха и захода через «мягкую силу» они от четырнадцатилетнего пацана не ожидали точно.

Первым, как и положено командиру, в себя пришёл Василий Сталин. Он нервно побарабанил пальцами по подлокотнику:

— Володя… Ты действительно на сто процентов уверен, что нам это позарез надо? Наша бюрократия такую массу людей за кордон просто так не выпустит.

Панин-Коломенкин вдруг резко встрепенулся, его глаза за стёклами очков азартно блеснули:

— Вася, ты не прав! Это не просто надо, это абсолютно гениально! Мы на весь мир наглядно покажем, что в Советском Союзе спорт пользуется колоссальным уважением и искренней поддержкой всего народа. Наша страна на этих чемпионатах мощно заявит о себе как о великой державе, искренне желающей мира и полностью открытой к честному диалогу.

— Я-то внутренне, конечно, не против, Коля, — вздохнул Василий, качая головой. — Но ты же сам прекрасно понимаешь: этот политический вопрос решать точно не нам с вами. Хотя… ладно. Мы с Серёжей можем официально выступить на самом верху в поддержку данного решения, аргументы у нас теперь железные. Хорошо, а что вы двое скажете насчёт досрочной аренды европейского спортивного комплекса? Есть на примете конкретные варианты?

— А вот здесь можно очень хорошо подумать, — Самсон Глязер задумчиво потёр подбородок. — Есть в Западной Германии одна отличная, крупная ледовая арена. Её совсем недавно полностью реконструировали по последнему слову техники, но у нынешних владельцев сейчас возникли серьёзные, затяжные финансовые затруднения. Я уверен: наше предложение о гарантированной аренде катка на целый месяц за чистую валюту их колоссально заинтересует. Вдобавок они получат сумасшедшие дополнительные дивиденды от такой мощной мировой рекламы. Эта арена идеально отвечает всем твоим жестким требованиям, Володя. И самое главное — в Германии сейчас наблюдается настоящий, безумный бум на фигурное катание! Буржуазия там с ума по нему сходит. Я даю тебе руку на отсечение: к кассам выстроятся многокилометровые очереди, чтобы просто попасть на наши открытые тренировки. Особенно когда эти люди воочию увидят такие фантастические программы, какие мы сегодня смотрели на экране в Кремле. Я так правильно тебя понял, Володя? Ты хочешь через простых иностранных любителей льда напрямую достучаться до судейской коллегии?

— В самое яблочко, Николай Александрович! Именно так, — я победно улыбнулся. — Мы силой своего искусства заставим всю европейскую прессу и радио говорить исключительно о нашем фантастическом катании. И если после этого заносчивые западные судьи посмеют нагло засудить советских спортсменов в угоду своим министрам — их же собственный народ и их же честные газеты первыми поднимут страшный, яростный крик! А мы при этом будем красиво играть перед объективами камер роль незаслуженно обделённых, но гордых гениев. Я думаю, в таком случае даже сами иностранные спортсмены-конкуренты будут прекрасно понимать всю абсурдность и позорность этой ситуации.

— Абсолютно согласен с вами, Владимир, — Панин-Коломенкин уважительно склонил голову. — Логика безупречная. Будем работать по этому плану. Ну а сейчас… У меня к тебе будет одна большая личная просьба. Спой нам, пожалуйста, пару-тройку своих песен из тетради. И, если тебя не затруднит, начни с той самой, о фигурном катании. Уж очень хочется послушать её вживую, без студийных фильтров.

Я молча поднялся со своего кресла, неторопливо подошёл к стоявшей у стены гитаре, бережно вынул её из брезентового чехла и вернулся на своё место. Настроив лад и мягко тронув струны, я посмотрел на притихших мужчин:

— Есть у меня несколько подходящих вещей, Коля… Я их, конечно, с удовольствием спою. Но, пожалуйста, уговор: строго судить не надо и сильно на меня не ругайтесь, вокал у меня пока ещё сугубо подростковый.

Я мягко, уверенно коснулся подушечками пальцев стальных струн гитары, настраивая слушателей на нужный лад. В комнате воцарилась благоговейная тишина. Посмотрев прямо в глаза старому олимпийскому чемпиону Коле Панину, я тихо произнес:

— Начнём, как ты и просил, с нашей главной ледовой темы.

И над притихшей гостиной, под чистый, хрустальный перебор акустики, полетел мой негромкий, но удивительно честный голос:

— Как только касаются лезвия льда,

Я словно во власть волшебства попадаю.

Скользить так легко — я как будто летаю,

И этот полёт манит сердце сюда…

Узоры на хрустальном полотне

Рисую, как в последний раз,

И на трибунах не осталось, нет,

Холодных душ и глаз.

Мечту свою вовеки не предам,

Трудом открою все замки,

И снова принесут победу нам

Фигурные коньки!..

Самсон Глязер заворожённо прикрыл глаза, в такт покачивая головой. В этих простых, но пронзительных строчках была вся суть их долгой, трудной жизни, отданной холодному катку.

Не дав им опомниться и растерять этот светлый настрой, я плавно, минорно сменил тональность. Пальцы взлетели по грифу, задавая гитаре более торжественный, раскатистый и волнующий ритм предстартового стадиона.

— А теперь, — тихо подмигнул я притихшему Василию, отличная, очень сильная вещь от Фетисовой и Дарнст из моего блокнота. — Слушайте.

Я набрал в легкие побольше воздуха, и мой ломающийся подростковый вокал налился несвойственной возрасту тренерской плотностью:

— На трибунах нет просвета,

Час желанный настаёт —

В море музыки и света

Голубой искрится лёд.

И у судей всё готово,

У спортсменов свой черёд,

В ожиданье чемпионов

Пьедестал сильнейших ждёт…

Гитара взорвалась мощным, раскатистым аккордом, переходя на припев, от которого у сидевшей в кресле Глязера по спине побежали мурашки:

— Цветы на арене — пламя танца и лёд!

Стремитесь к победе, и она к вам придёт!

А мы будем с вами сегодня, сейчас —

Цветы на арене с любовью от нас…

Прочь тревоги и волненье,

Все сомненья — суета!

Ведь холодным льдом арены

Вас крестили неспроста.

Тренер скажет наставленья —

Передал он всё, что мог,

За учеников уверен,

Выпуская за порог…

На строчках про тренера, который уверенно выпускает своих воспитанников за порог навстречу золотым медалям, Панин-Коломенкин судорожно сглотнул. Его старые, узловатые пальцы крепче сжали край шерстяного пледа. Он, как никто другой в этой комнате, понимал, каково это — стоять у бортика и отдавать часть своей души уходящему на лёд ученику. Марк Фрейдкин и советские поэты будущего снова не подвели — песня прошила этих суровых, видавших виды мастеров насквозь.

Выждав короткую паузу, пока по гостинице люкса ещё плыло эхо финального аккорда, я снова мягко ударил по струнам. Мой голос зазвучал чуть тише, глубже, ведя за собой третью, заключительную балладу этого вечера:

— Под крики «Браво!» и в потоках света

Мы снова выезжаем на поклон,

А мягкие игрушки и букеты

Уже летят на лёд со всех сторон.

Пускай чуть-чуть не удалось вращенье,

В дорожке был едва заметный сбой —

И сладостное это ощущенье

Восторга и победы над собой…

На припеве гитара зазвучала объёмно, раскатисто, заставляя хрустальные подвески на старой люстре едва заметно вибрировать в тон летящей мелодии:

— Вместе с нами как будто поёт

Под коньками искрящийся лёд,

Околдованы мы навсегда

Волшебством серебристого льда.

Пусть за годом проносится год —

Навсегда взял нас в плен этот лёд,

Нам нельзя позабыть никогда

Волшебство серебристого льда…

Мужчины слушали замерев, ловя каждое слово. Строчки про трибуны мировых стадионов заставили Василия Сталина азартно сжать кулаки, а я уже переходил к самому тяжёлому, истинно тренерскому куплету, который выдавал во мне человека, знающего изнанку больших побед:

— Мы подражали с юности кумирам

И восхищались сложностью программ,

Теперь на многих стадионах мира

Трибуны дружно рукоплещут нам.

Секрет победы знали мы заранье,

А в общем, это вовсе не секрет:

Мы влюблены в фигурное катанье —

Красивей спорта не было и нет!..

Как же лёгок полёт, и не каждый поймёт,

Сколько слёз в нём и сколько труда!

Нашей нет в том вины, мы давно влюблены

В волшебство серебристого льда!..

Но отпускать меня из-за гитары никто не собирался. Заметив, как у мужчин отчаянно блеснули глаза, я ухмыльнулся про себя: «Ну что же, раз пошла такая ледовая жара — теперь пора выкатывать и тяжёлую артиллерию от Олега Газманова! Добавим нашей встрече настоящего спортивного драйва».

Я резко сменил меланхоличный перебор на жесткий, чеканящий и упругий маршевый бой. Гитара в моих руках отозвалась сочным, вибрирующим звуком, и я запел во весь голос, заставляя хрустальные подвески на старой люстре мелко дрожать:

— Вот ты выходишь на лёд

И отражаешься в нём,

И твоё сердце поёт,

А лёд пылает огнём.

Сливаясь, пары летят,

И притяжения нет,

И их скользящий полёт —

Всегда вперёд и на свет!

На припеве мой подростковый, ломающийся вокал налился такой яростной, мужской хрипотой, что Василий Сталин непроизвольно подался вперёд, сжав кулаки:

— Лёд и пламя, страсть и слёзы,

Каждый раз — шипы и розы.

Звон коньков нам будет сниться,

Пусть всё это вечно длится!

Лёд и пламя, свет софитов,

Чемпионы не забыты,

Ждёт нас самый трудный бой —

Бой с самим собой!..

Музыка неслась напролом, заставляя уставшие за день мышцы непроизвольно сокращаться в такт. Строчки про превозмогание и пьедестал били точно в цель, выворачивая наизнанку весь накопленный веками опыт сидящих в комнате людей:

— Пусть ты сегодня отстал,

Переживал горячо,

Но впереди пьедестал,

И есть попытка ещё.

Ты выиграл этот заход

И переходишь на крик,

И этот миг выше звёзд —

Пускай он только лишь миг!

Перед самым финалом я на секунду приглушил струны ладонью и выдал самую жесткую, окопную и неприглядную правду большого спорта, от которой Самсон Глязер судорожно сглотнул:

— И рвутся связки, и боль

Не позволяет заснуть,

И в мышцах лёд и огонь —

Но ты пройдёшь этот путь!..

Я рванул струны в последний раз, выдавая финальный, ликующий и громоподобный припев, и резко оборвал аккорд.

Последний, вибрирующий в воздухе аккорд плавно растаял, оставив после себя лишь мерный гул вечерней Москвы за окном. В просторной гостиной воцарилась гробовая, звенящая тишина. Николай Александрович Панин-Коломенкин сидел абсолютно неподвижно, прикрыв глаза, а по его старому, покрытому глубокими морщинами лицу беззвучно катились две крупные, чистые слезы. Самсон Глязер ошарашено смотрел в пол, судорожно, до побеления суставов сжимая пальцами пустой стакан, а вечно буйный Василий Сталин притих, глубоко задумавшись и уставившись в лобовое стекло собственных воспоминаний. Песня про жгучий лёд обид окончательно вывернула души этих суровых мужчин наизнанку.

Я аккуратно отставил гитару в сторону, поднял голову и, спокойно посмотрев на растроганного патриарха, негромко спросил:

— Я надеюсь, вашу просьбу я полностью выполнил, Николай Александрович?

Панин-Коломенкин медленно открыл глаза и, аккуратно утерев платком следы слез, негромко произнес дрожащим от волнения голосом:

— Спасибо тебе огромное, Володя… Ты по-настоящему порадовал старика, порадовал душу. Но, признаться, я даже представить себе не мог, что в нашей стране вообще существуют такие пронзительные, великие песни о фигурном катании.

Василий Иосифович мягко, понимающе улыбнулся:

— Теперь существуют, Николай Александрович. Это всё целиком его вещи, парень просто до последнего не хотел их афишировать.

Панин по-стариковски, в искреннем недоумении развёл руки в стороны:

— Ну как же можно так относиться к советским людям? Нельзя, Владимир, категорически нельзя хоронить в столе такие шедевры! Наш народ обязан их услышать!

— Николай Александрович, пожалуйста, не волнуйтесь, — примирительно поднял я ладони. — Всё в порядке. Я обещаю, что потихоньку, шаг за шагом, буду выплёскивать своё творчество на свет. Бумаги в ВУОАПе уже оформляются.

— Вот и хорошо, вот и славно, — облегченно вздохнул патриарх. Он аккуратно поправил плед. — Ну а теперь прошу нас великодушно извинить, Володя. Нам с Самсоном пора идти. После всего увиденного в Кремле и услышанного здесь нам обоим есть о чём очень крепко поговорить и подумать наедине.

Они вежливо распрощались с нами и покинули люкс.

Едва за ними закрылась массивная входная дверь, в гостиной снова воцарилась тишина. Василий медленно поднялся со своего кресла, заложил руки за спину и принялся молча, сосредоточенно мерить шагами комнату от одной стены к другой. Наконец он резко остановился, повернулся ко мне корпусом и в упор спросил:

— Ну и когда, товарищ Ворон, ты лично мне собирался весь этот грандиозный план с арендой немецкого катка и советскими болельщиками рассказать?

— Вась, честно? Да это всё только недавно в моей голове окончательно сложилось в единую, логичную картину, — я устало откинулся на спинку кресла. — Вот я и выдал сейчас в Кремле всё на ура, на одном дыхании. Я ведь даже с Иосифом Виссарионовичем на эту тему еще не разговаривал, когда мы ночью сидели. А там, между прочим, к нему есть ещё одна очень серьёзная, стратегическая просьба.

Генерал ВВС удивленно вскинул брови:

— Только не говори мне, наглец, что ты всерьёз хочешь заставить Самого приехать туда, в Западную Германию, на чемпионат?

— Ещё как хочу, Василий! — я азартно прищурился. — Но не просто официально приехать с государственным визитом под завывание сирен. Я хочу, чтобы он прибыл туда без всякого чиновного официоза, без раутов и помпезных встреч на самом высшем международном уровне. Чтобы Хозяин приехал в Европу как простой советский человек, искренне болеющий на трибуне за своих сограждан. Представляешь, какой это будет удар по капстранам?

Василий Иосифович на секунду онемел от такой фантастической наглости, а затем громко, раскатисто хохотнул на весь номер:

— Да-а… Прав был вчера Отец, когда в глаза называл тебя чистокровным наглецом! Ох, как прав!

— Василий, я ведь хочу, чтобы туда не только он один инкогнито приехал, — жёстко продолжил я, гнув свою линию. — Нужно, чтобы и Лаврентий Павлович, и другие ключевые лица Политбюро тоже там на трибунах отметились. Но строго как обычные люди, как рядовые любители спорта, а не как грозные официальные лица из Кремля. Мы перевернём их представление о Советском Союзе.

Сталин-младший посерьёзнел, поправил портупею и веско кивнул:

— Что ж… Логика бешеная, признаю. Я сегодня вечером как раз буду у Отца на Ближней даче, лично обо всём доложу и покажу смонтированные плёнки. Так что давай, готовься, Ворон. Чувствует моё сердце — он тебя завтра снова к себе вызовет на ковёр. Ладно, отдыхай пока, набирайся сил. Завтра с утра эти наши новые старички-профессора тебе на катке точно прохода не дадут, замучают вопросами!

Полковник Сергей и Василий Иосифович весело попрощались со мной и вышли. Оставшись в полном одиночестве, я подошел к окну, глядя на огни засыпающей Москвы. Большие колеса истории, которые я крутанул в этой реальности, вращались всё быстрее и быстрее.

https://author.today/work/604424

1 том из моего нового цикла, полностью готов. Нужна ответная реакция, размещать или нет. Жду комментарии. Спасибо за помощь.

Они думали, что их время ушло. Они ошибались.

Три ветерана элитного спецподразделения, изломанные гражданской неустроенностью, ранениями и болезнями, натыкаются в глухих полесских лесах на то, во что современная наука поверить не способна. Древняя аномалия открывает невидимую дверь в суровое, первозданное раннее Средневековье.

Но этот затерянный зеркальный мир не просто девственно чист — он лечит. Хроно-энергия чужого прошлого возвращает израненным бойцам их тридцатилетнюю молодость, здоровье и былую курсантскую силу.

Рубикон перейден. Мосты сожжены.

Уважаемые читатели! Если вам интересен роман, обязательно нажмите кнопку "Мне нравится" и добавьте книгу в библиотеку и обязательно подпишитесь на автора, то бишь меня. Это очень поможет развитию истории! Спасибо!