Глава 8. Передышка (исправленная)

Война — это не только бои. Это ещё и часы ожидания между ними. И эти часы иногда тяжелее самого боя.

Утро после возвращения Скифа выдалось тихим.

Впервые за четверо суток над аэродромом Карпово не кружили «мессеры». Не рвались бомбы, не горели склады, не кричали раненые. Стояла непривычная, звенящая тишина, и эта тишина нервировала больше, чем любой налет.

Скиф сидел на перевернутом ящике у штаба и смотрел, как техники латают пробоины в его «Ишачке». Соколов руководил работами, негромко командуя мотористами. Старый механик двигался неторопливо, но каждое его движение было точным, выверенным годами. За трое суток он похудел, осунулся, но глаза глядели все так же цепко.

— Долго? — спросил Скиф.

— К вечеру будет готов, — ответил Соколов, не оборачиваясь. — Пробоины залатаем, движок переберем. Вас бы тоже подлатать, товарищ лейтенант.

— Я в порядке.

— Ну да, ну да, — Соколов хмыкнул. — Трое суток без сна, вчера на болоте ночевали, сегодня пешком через лес шли. В полном, значит, порядке.

Скиф промолчал. Спорить со старым механиком было бесполезно — тот видел людей насквозь.

Из штаба вышел Воронов — старший. Подполковник выглядел немногим лучше своих пилотов: те же красные от недосыпа глаза, те же ввалившиеся щеки. Он подошел к Скифу, сел рядом на второй ящик.

— Ну что, Степанов. Поздравляю. Переправу разнесли в щепки. Разведка подтвердила: немцы оттянулись на западный берег, мост восстанавливают, но это надолго. Мы выиграли сутки. Может, двое.

— Двое суток — это много, — сказал Скиф.

— Много, — согласился Воронов. — За эти двое суток подойдут резервы из Минска. Успеют окопаться. Может, даже контрудар подготовят. Если бы не твоя группа…

Он не договорил. Да это и не требовалось.

— Потери? — спросил Скиф.

— Вчера — никого. Ковалев вернулся, Решетников вернулся, племянник мой вернулся. Все живы. А вот Белкин и Самохин…

— Самохин жив, — перебил Скиф. — Я слышал, он вернулся из лазарета.

— Да, Самохин здесь. А Белкина нет.

Повисла пауза. Белкин — белобрысый курсант с четырнадцатью часами налета. Который улыбался нервно перед взлетом. Который держался за Скифом, пока не потерял его в свалке.

— Я его плохо научил, — сказал Скиф.

— Ты его вообще не успел научить. У тебя было меньше суток. И парень погиб не по твоей вине — его сбили в бою, такое случается.

— Я знаю, что случается. Но легче от этого не становится.

Воронов помолчал. Потом достал из кармана сложенный вчетверо листок.

— Из штаба дивизии пришла бумага. Пишут: действия сводной группы признаны успешными, командование отмечает высокую эффективность. И еще: пришло пополнение.

Скиф поднял голову.

— Какое пополнение?

— Три лётчика. Только что из училища. Налет — по десять-двенадцать часов. Самостоятельных вылетов — ноль. Сержанты, как и положено после приказа Тимошенко.

— Сержанты. — Скиф вздохнул. — Значит, совсем зелёные.

— Хуже. Их выпустили досрочно, присвоили сержантские звания и отправили на фронт. Вчера были в Качинске, сегодня здесь.

Скиф закрыл глаза. Сержанты с двенадцатью часами налета. Без боевого опыта. Без тренировок. Без спаррингов. Им предстояло воевать против асов Геринга, у каждого из которых было по двести-триста часов боевого налета.

— Когда прибудут?

— Через час. Я хочу, чтобы ты их принял.

— Я?

— Ты, — Воронов посмотрел на него тяжелым взглядом. — У тебя лучше всех получается. Ты сделал из Ковалева нормального ведомого за одни сутки. Ты научил Решетникова не бояться. Ты внушил моему племяннику, что воевать надо головой, а не уставом. Больше некому. Остальных командиров перебили.

Скиф кивнул. Он понимал: это не просьба. Приказ.

— Приму. Но мне нужно еще кое-что.

— Что именно?

— Боеприпасы. Горючее. И разрешение на учебные вылеты. Если я не подниму их в воздух хотя бы на пару тренировок — они сгорят в первом же бою. Еще быстрее, чем Белкин.

— Учебные вылеты? — Воронов нахмурился. — Горючего в обрез, Степанов. Каждая капля на счету.

— А без учебных вылетов горючее вообще не понадобится. Потому что некому будет летать.

Подполковник пожевал губами, размышляя.

— Ладно. Добро. Дам тебе горючего на три вылета. Но не больше.

— Хватит.

Воронов ушел, тяжело ступая по выгоревшей траве. Скиф остался сидеть. Он смотрел на небо — серое, низкое, готовое вот-вот пролиться дождем, — и думал о том, что через час у него будет шестеро пилотов. Из них опытных — только Ковалев с его девяноста часами налета. И Решетников, у которого за плечами уже два боя. И Воронов-младший, который летает грамотно, но еще слишком молод. И Самохин, только что вышедший из лазарета. И трое вчерашних курсантов-сержантов, которые, может быть, даже не видели «мессершмитта» вблизи.

Шестеро против воздушной армады.

— Ничего, — пробормотал он. — Справимся.

--

Пополнение прибыло через час.

Их привезли на полуторке — троих парней в новеньких, еще не обмятых гимнастерках, с чемоданчиками в руках. Они выпрыгнули из кузова и стояли, озираясь по сторонам. Аэродром Карпово, даже в относительной тишине, выглядел непарадно: воронки от бомб, обгорелые остовы самолетов, промасленные техники, хмурые пилоты.

Старший из троих — худой парень с кавказским профилем — шагнул вперед и представился:

— Сержант Гасанов. Налет — двенадцать часов. Прибыл в распоряжение сводной истребительной группы.

Второй — коренастый, с крестьянским лицом:

— Сержант Кравченко. Налет — десять часов.

Третий — рыжий, конопатый, с вечно удивленным выражением лица:

— Сержант Рыжиков. Налет — одиннадцать часов.

Скиф обошел строй. Посмотрел каждому в глаза. Гасанов — взгляд спокойный, цепкий. Кравченко — напряженный, но решительный. Рыжиков — испуганный, но пытается это скрыть.

— Меня зовут лейтенант Степанов, — сказал он. — Позывной — Седьмой. Я командир сводной группы. С этой минуты вы — мои пилоты. И с этой минуты вы забудете все, чему вас учили.

Рыжиков вздрогнул. Гасанов нахмурился.

— Забудете про тройки, — продолжил Скиф. — Про уставные дистанции. Про лобовые атаки. Мы воюем парами. Воюем не по уставу — по тактике противника. Если вы хотите жить — будете делать, как я говорю. Если хотите геройствовать и получать посмертные ордена — можете лететь прямо сейчас. Немцы ждут.

Никто не шелохнулся.

— Хорошо. Первое занятие — через полчаса. А пока — идите, осмотритесь. Найдите своих техников. Запомните свои машины. Через полчаса — у штаба.

Они разошлись. Скиф проводил их взглядом и вдруг заметил, что от капониров к нему идет незнакомый пилот. Он был старше остальных — лет тридцати, с усталым, обветренным лицом и глубокими морщинами у глаз. Гимнастерка выгоревшая, с чужого плеча, на петлицах — старший лейтенант.

— Разрешите обратиться, товарищ лейтенант? — голос был хриплым, простуженным.

— Обращайтесь.

— Старший лейтенант Логинов. Позывной — Шмель. Из четвертой эскадрильи. Вернее, из того, что от нее осталось.

— Четвертая эскадрилья стояла под Белостоком. Как вы здесь?

Логинов криво усмехнулся.

— Пешком. Двое суток лесами. Из всей эскадрильи уцелело трое. Я, сержант Зимин и сержант Петренко. Машины у нас были повреждены, но одну мы подлатали. Петренко ее перегнал сюда. А Зимин…

Он запнулся.

— Зимин?

— Зимин не дошел. Напоролись на немецкий патруль. Он прикрывал нас, пока мы уходили.

Скиф кивнул. Еще одна история, которых будут тысячи. Еще одна потеря.

— Сколько у вас налета, товарищ старший лейтенант?

— Сто двадцать часов. Финскую прошел. Три сбитых — два финских «Фоккера» и один «Юнкерс» двадцать второго июня. В том бою меня и подбили.

Сто двадцать часов. Три сбитых. Опыт Финской. Это был не пилот — это был подарок судьбы.

— Сто двадцать часов — это серьезно, — сказал Скиф. — Вы мне нужны. Будете ведущим третьей пары.

Логинов кивнул. Он не стал спрашивать, почему не тройки. Видимо, уже понял.

— Идите, устраивайтесь. Через полчаса — учебный вылет.

--

Через полчаса они собрались у штаба. Все семеро. Скиф обвел их взглядом и впервые за эти дни почувствовал что-то похожее на надежду.

Ковалев — опытный, злой, уже проверенный в двух боях. Решетников — нервный, но цепкий, умеющий выживать. Воронов — грамотный, умеющий думать в воздухе. Самохин — вернувшийся из лазарета, с новым шрамом на виске и новой решимостью в глазах. Логинов — ветеран с финской закалкой. Гасанов, Кравченко, Рыжиков — вчерашние курсанты-сержанты, еще не нюхавшие пороха, но уже понимающие, куда попали.

Семь пилотов. Четыре исправных машины. Через сутки будет еще одна — Соколов обещал поднять пятый «Ишачок». А там, может, и шестой.

— Слушайте задачу, — начал Скиф. — Сегодня — учебный вылет. Отрабатываем парное взаимодействие. Я — в воздухе с каждым из вас по очереди. Условный противник — Логинов, он самый опытный. Задача: продержаться против него в паре три минуты. Кто не справится — остается на земле.

— Товарищ лейтенант, — подал голос Рыжиков, — а почему против Логинова? Он же в сто раз опытнее нас.

— Именно поэтому. Если вы научитесь держаться против Логинова — «мессер» вам будет не страшен.

Рыжиков замолчал. Кажется, понял.

— По машинам, — скомандовал Скиф.

--

Учебный бой длился час. За этот час Скиф трижды «сбил» Ковалева, дважды — Решетникова и по разу — каждого из новичков. Логинов, игравший роль противника, тоже не стеснялся: он заходил грамотно, использовал облачность, атаковал со стороны солнца. Курсанты терялись, допускали ошибки — слишком большая дистанция, потеря ведущего из виду, попытка лобовой атаки. Но они учились.

Гасанов схватывал на лету. Уже на втором заходе он держался за Скифом плотно, повторял маневры, не терял строй. Кравченко был старателен, но слишком напряжен — перегрузки давались ему тяжело. Рыжиков боялся, и этот страх мешал ему думать. Но он не трусил — он просто еще не понял, что страх в бою убивает быстрее пули.

После посадки Скиф собрал всех у штаба.

— Разбор, — коротко сказал он. — Гасанов — хорошо. Держал дистанцию, не терял меня, повторял маневры. Еще пара тренировок — и полетишь в бой.

Гасанов кивнул. Он не улыбался, но в глазах мелькнуло удовлетворение.

— Кравченко — удовлетворительно. Ты слишком напряжен. В бою мышцы должны быть расслаблены, иначе перегрузка сломает тебя раньше, чем немец. Учись дышать.

— Есть, — ответил Кравченко.

— Рыжиков…

Рыжиков сжался.

— Ты боишься. Это нормально. Все боятся. Но ты даешь страху управлять собой. В бою страх должен быть фоном, как шум мотора. Ты его слышишь, но ты его не слушаешь. Понял?

— Понял, — тихо ответил Рыжиков.

— Завтра — еще одна тренировка. Послезавтра — бой.

Он распустил строй и пошел к своему «Ишачку». У крыла его ждал Соколов.

— Ну что, командир? — спросил техник. — Как молодежь?

— Сырые. Но летать будут.

— Все?

— Все. Просто кто-то — дольше других.

Соколов кивнул, свернул цигарку, закурил.

— А знаете, товарищ лейтенант… Я за эти дни много думал. О вас. О том, как вы воюете. О том, как учите.

— И что надумал?

— Надумал, что вы не просто летчик. Вы — инструктор. Настоящий. Из тех, кто не просто летать учит, а выживать.

Скиф промолчал.

— Я таких видел, — продолжил Соколов. — В двадцатом году. Когда Гражданская шла. Был у нас один командир звена — молодой, а летал как бог. И учил так же. Говорили, он то ли из будущего, то ли из прошлого — никто не знал.

Скиф медленно повернулся.

— И что с ним стало?

— Сбили. В двадцать первом, над Туркестаном. Он прикрыл своих и погиб. Но те, кого он учил, — они летали до самой Победы.

Соколов бросил окурок, растер его сапогом.

— Я это к чему, товарищ лейтенант. Вы там поосторожнее. Вы нам нужны. Живой.

— Постараюсь, — сказал Скиф.

Но где-то в глубине души он понимал: Соколов прав. Он, капитан Алексей Соколов, ветеран будущих войн, попавший в тело лейтенанта Степанова, — он здесь не для того, чтобы выжить. Он здесь для того, чтобы научить. А инструкторы в этой войне живут недолго.

— Ладно, — сказал он. — Пойдем, посмотрим, как там четвертая машина.

И они пошли к капонирам. Впереди была еще одна ночь — короткая, тревожная, — а за ней новый бой.