Глава 7. Переправа

Штурмовка — это работа. Грязная, опасная и почти всегда неблагодарная. Но кто-то должен её делать.

Подняли еще затемно.

Скиф проснулся сам — без помощи Соколова. Тело ломило после вчерашнего, в висках стучало, но голова была ясной. Он лежал на жесткой койке в бывшей учительской, где разместили уцелевших пилотов, и смотрел в потолок. Где-то за стеной гудел голос Воронова — комполка, старшего. Он с кем-то спорил по телефону, и голос был хриплым, надсадным.

Скиф встал, натянул сапоги, вышел на крыльцо. Небо на востоке еще только серело. Аэродром уже не спал — техники сновали у капониров, таскали ящики с патронами, заправочные шланги. От штаба к дальней стоянке бежал связист с катушкой провода за спиной.

У крыльца его уже ждал Соколов. Протянул кружку с тем же железным чаем.

— Машины готовы, командир. Три «Ишачка» и «МиГ» Воронова.

— Три? Вчера было четыре.

— Один движок не тянет. Я всю ночь с ним возился — не выходит. Поршневая группа плывет. Если поднимете его сегодня — завтра встанете все.

Скиф кивнул. Три «Ишачка» и один «МиГ». Четыре машины. Четыре пилота. Белкин и Самохин не вернулись — о них не было вестей. Раненые из лазарета еще не встали. Значит, в бой идут те же, что и вчера: он, Ковалев, Решетников и Воронов.

— Где остальные?

— У капониров. Ждут вас.

Он допил чай и зашагал через летное поле.

Пилоты стояли у машин. Ковалев — мрачный, с красными от недосыпа глазами, но собранный. Решетников нервно прохаживался взад-вперед, разминая пальцы. Воронов сидел на крыле своего «МиГа» и что-то чертил прутиком на земле.

Увидев Скифа, все трое подтянулись.

— Вольно, — он махнул рукой. — Времени мало, поэтому слушаем внимательно. Задача на сегодня — переправа через Неман.

Он развернул карту, прижатую камнями на ящике. Синяя лента реки, красные пометки у излучины — разведданные, полученные ночью.

— Вот здесь, у деревни Дубно, немцы наводят понтонный мост. Уже перебросили на восточный берег передовой батальон — пехота, легкие танки. К утру подтянут основные силы. Если они форсируют реку, то к вечеру будут здесь, в Карпово. Задача: мост уничтожить, колонну на восточном берегу рассеять, технику сжечь. После этого — немедленно назад. Никаких повторных заходов. Никакого геройства.

— Прикрытие? — спросил Ковалев.

— «Мессеров» будет много. Переправу такого масштаба прикрывают плотно. Ожидаем до двух звеньев истребителей.

— Два звена — это восемь машин, — заметил Решетников. — Против четверых.

— Значит, работаем быстро. Один заход — и уходим в облака. Кто не успеет — добирается самостоятельно, на бреющем.

Ковалев хмыкнул, но ничего не сказал. Вчерашний спор о парах явно еще сидел в нем — но теперь он спорил не со Скифом, а с самим собой.

— По машинам, — скомандовал Скиф.

--

Взлетали попарно. Первой ушла пара Скифа — он и Решетников. За ними — Ковалев и Воронов.

Утро было серым, облачным. Низкая облачность висела над самой землей, и Скиф повел группу под ней, прижимаясь к верхушкам деревьев. Так меньше шансов, что засекут наблюдатели. В открытой кабине свистел ветер, пахло сыростью и близким дождем.

Приемник в шлемофоне затрещал:

— Седьмой, я — База. Подтверждаем: переправа активна. На восточном берегу — до батальона пехоты, пятнадцать танков, артиллерия. С запада подтягиваются резервы. Прикрытие с воздуха — патруль «мессеров» над рекой. Как поняли?

— Понял, База. Работаем.

Скиф обернулся. Решетников шел справа и чуть сзади, держа дистанцию. За ним, метрах в трехстах, угадывались силуэты второй пары — Ковалев и Воронов.

Он дважды качнул крыльями: «Внимание». Ведомые подтянулись.

Переправу он увидел раньше, чем ожидал.

В разрыве облаков мелькнула излучина реки — широкая, блестящая под утренним солнцем. И на ней, словно черная гусеница, извивался понтонный мост. Уже готовый. По нему ползли танки — легкие Pz.II и Pz.III, окрашенные в серый цвет. На восточном берегу скопились грузовики, тягачи с пушками, фигурки пехоты. Дым походных кухонь поднимался к небу.

— Вот они, — прошептал Скиф.

«Мессеров» пока видно не было. Но они где-то рядом — наверху, в облаках, или на подходе с западного берега. Времени мало.

Он поднял руку: «Делай как я». И толкнул ручку от себя.

«Ишачок» клюнул носом и пошел вниз.

Земля рванулась навстречу. Деревья, поля, кустарник — все слилось в серо-зеленую полосу. Скиф шел на бреющем, ниже уровня облаков, и ветер выл в расчалках. Триста метров, двести, сто…

Он вышел на цель со стороны леса.

На мосту его заметили слишком поздно. Зенитный пулемет на западном берегу ударил длинной очередью, но трассеры прошли выше. Скиф поймал в прицел начало моста — там, где понтоны крепились к берегу, — и нажал гашетку.

Пулеметы вздрогнули. Очередь прошила понтоны, деревянный настил, фигурки саперов, пытавшихся что-то исправить. «Ишачок» пронесся над самой водой, едва не задев колесами волны. Скиф рванул ручку на себя, уходя вверх, и краем глаза заметил: за ним шла огненная полоса. Мост горел. Понтоны разваливались, танк на середине переправы начал заваливаться в воду.

Решетников прошел следом — ударил по скоплению техники на восточном берегу. Очередь легла точно по грузовикам, и один из них вспыхнул, выбрасывая черный дым. Ковалев и Воронов зашли с другой стороны: «МиГ» Воронова полоснул по артиллерийским тягачам, «Ишачок» Ковалева добавил по пехоте.

Переправа превратилась в ад. Горели понтоны, горели танки, горели грузовики. Немцы метались, пытаясь спасти технику, но второй заход советских истребителей смешал их в кучу.

Скиф уже разворачивал машину для выхода из атаки, когда заметил их.

«Мессеры» вывалились из облаков, как хищные птицы. Восемь машин. Два полных звена по четыре. Они шли плотно, профессионально: первая четверка заходила со стороны солнца, отсекая группе Скифа путь на восток, вторая оставалась выше, готовая добить тех, кто попытается уйти в облака.

— Уходим! — заорал Скиф в пустоту, хотя знал, что никто его не слышит.

Он выпустил зеленую ракету — «отходим» — и рванул ручку, бросая машину в облака.

Решетников понял. Прижался к земле и пошел на бреющем над самой водой. Ковалев — тоже, но его «Ишачок» был тяжелее, он отставал. Воронов на «МиГе» попытался прикрыть его, закладывая вираж перед носом ведущего «мессера».

Скиф оглянулся — и увидел, как на хвост Ковалеву садится пара немцев. Еще одна пара оставалась выше, контролируя пространство. Остальные четыре машины разворачивались, зажимая группу в клещи. Немцы работали грамотно: одни атакуют, другие страхуют.

— Ковалев! — крикнул Скиф, забыв, что тот не слышит.

Он развернул машину. Обратно. В пекло.

Заходить на «мессеров» в одиночку, когда их восемь против твоей четверки, было самоубийством. Но бросить Ковалева он не мог.

«Ишачок» задрал нос, теряя скорость. Скиф ловил в прицел ведущего немца — того, что висел у Ковалева на хвосте. Дистанция сокращалась. Немец заметил его слишком поздно — он был увлечен добычей. Очередь Скифа прошла по кабине «мессера». Тот дернулся, задрал нос и начал заваливаться в штопор.

Второй из этой пары отвернул, уходя вверх. Ковалев вырвался и нырнул в спасительные облака. А Скиф остался один.

И теперь уже все оставшиеся «мессеры» — семь машин — шли на него. Двое заходили сверху, отрезая путь в облака. Еще двое наседали слева, не давая уйти к лесу. Трое держались чуть дальше, готовые перехватить в любом направлении.

Скиф крутил машину так, как не крутил никогда. Вираж за виражом, перегрузка за перегрузкой. Тело стонало, перед глазами плавали красные круги. Трассеры хлестали по плоскостям, по фюзеляжу — с разных сторон, перекрестным огнем. Машина вздрагивала, но держалась.

А потом он увидел спасение.

Внизу, у самой земли, тянулась полоса густого тумана — утренняя дымка над болотами, что лежали к востоку от Немана. Он бросил «Ишачок» вниз, в самую гущу. Ветки деревьев хлестнули по днищу. «Мессеры» пронеслись выше, не рискнув нырять следом в плотный туман над незнакомой местностью.

Тишина.

Скиф выровнял машину над самой водой. Болото расстилалось впереди — серое, бесконечное, покрытое пятнами ряски. Мотор «Ишачка» чихал, но тянул. Приборы плясали — топливомер показывал ноль, масломер дрожал в красной зоне.

— База, я — Седьмой, — прохрипел он в микрофон. — Ухожу от цели. Машина повреждена. Буду садиться.

Приемник молчал. То ли связь накрылась, то ли он был уже вне зоны доступа.

Он летел над болотом, высматривая клочок сухой земли. И думал: вернулись ли остальные? Успел ли Ковалев? Выбрался ли Воронов? Жив ли Решетников?

Ответа не было. Только ветер в расчалках и неровный гул подбитого мотора.

--

Сухую полосу он нашел минут через двадцать. Это была старая гать — заброшенная дорога через болото, поросшая кустарником. Скиф зашел на посадку, молясь, чтобы шасси выдержало. «Ишачок» коснулся земли, подпрыгнул, проехал несколько метров и замер, уткнувшись носом в заросли ивняка.

Он выбрался из кабины. Ноги подкосились. Сел прямо на мокрую траву и долго сидел, глядя на израненную машину.

Пробоины в плоскостях. Простреленный капот. Масляные потеки на фюзеляже.

— Ну что, старушка, — сказал он вслух. — Дошли.

Потом встал и пошел осматривать местность. Где-то там, на западе, горела переправа. Где-то там, возможно, шли к своим остатки его группы. А где-то еще дальше немцы подтягивали резервы, чтобы завтра снова попытаться форсировать Неман.

Война продолжалась. И он в ней — пока жив.

К вечеру он вышел к деревне. Местные — хуторяне, прятавшиеся в лесу от немцев, — рассказали, что видели, как над болотом прошел еще один советский самолет. «Ишачок» с простреленным крылом. Значит, кто-то из его группы уцелел.

На рассвете следующего дня он добрался до Карпово пешком, на попутной телеге. Аэродром встретил его тишиной. Три самолета стояли в капонирах. Четыре пилота — Ковалев, Решетников, Воронов и вернувшийся из лазарета Самохин — сидели у штаба. Увидев его, встали. Молча.

— Ну что, — сказал Скиф, обводя их взглядом. — Вот и я.

И впервые за эти дни улыбнулся. Криво, устало, но все же.