Глава 6. Разбор

Победа — это не только сбитые самолеты. Это еще и умение понять, почему ты едва не погиб.

Через час они собрались у штаба.

Скиф стоял, привалившись плечом к стене барака, и ждал, пока подойдут все. Ковалев пришел первым — молчаливый, злой, с красными от недосыпа глазами. За ним — Решетников, все еще пахнущий пороховой гарью. Последним явился Воронов — он успел умыться и переодеть гимнастерку, но под глазами залегли тени.

Трое. Из шестерых, ушедших в бой. Двоих не хватало — и каждая пустая точка в строю жгла сильнее, чем пробоина в крыле.

— Садитесь, — Скиф кивнул на ящики, составленные полукругом. — Разбор полетов.

Он не стал читать им лекций. Не стал говорить о том, что они герои. Вместо этого он взял прутик — тот самый, которым вчера чертил схему на земле, — и начал заново.

— Первое. Подход. Мы зашли со стороны солнца, на малой высоте. Немцы нас не видели до последнего. Это сработало. Так будем делать всегда.

Он черкнул на земле линию — курс группы.

— Второе. Атака. Я ударил по ведущему «Юнкерсу», ты, — кивок Ковалеву, — по замыкающему. Белкин и Самохин страховали. Немцы дрогнули, бомбометание сорвано. Здесь ошибок не было.

Ковалев молчал, но желваки на скулах ходили.

— Теперь ошибки, — Скиф обвел всех взглядом. — Белкин. Почему его сбили?

Тишина. Решетников отвел взгляд. Воронов нахмурился.

— Я скажу, — продолжил Скиф. — Потому что он держал дистанцию триста метров, как я приказал. Но когда началась свалка, он потерял меня из виду. В паре главное — взаимное прикрытие. Если ты потерял ведущего, ты уже мертвец. Надо было сократить дистанцию до ста метров. Да, это опасно — можно столкнуться. Но менее опасно, чем остаться одному.

Он помолчал.

— Моя ошибка. Я не проверил, держит ли он меня. Увлекся атакой. Больше этого не повторится.

Ковалев поднял глаза. В них мелькнуло что-то похожее на удивление — командир признает свои ошибки? Такого в уставе не было.

— Теперь Самохин, — продолжил Скиф. — Решетников, ты его видел последним. Что случилось?

Грач заговорил глухо, с трудом подбирая слова:

— Мы заходили на второе звено. Я ударил по левому, он — по правому. А потом нас зажали перекрестным огнем. Я успел отвернуть. Он — нет. Его зацепило по двигателю. Он пошел вниз, я не видел, выпрыгнул он или нет.

— Я видел, — неожиданно сказал Воронов. — Я сверху видел. Самохин посадил машину на брюхо у опушки. Вылез из кабины. Побежал к лесу. Живой.

Повисла пауза. Живой. Одно слово — а будто глоток воды в пустыне.

— Значит, двое живы, — сказал Скиф. — Белкина не видел никто. Но и парашюта не видел никто. Может, тоже сел где-то. Может, выйдет к своим.

Он не стал добавлять «а может, и нет». Это и так висело в воздухе.

— Теперь главное, — Скиф перевел дух. — Пары.

Он повернулся к Ковалеву.

— Ты хотел спросить. Спрашивай.

Старлей помолчал, потом разлепил губы:

— Вы говорили, что пары лучше троек. Я не верил. Думал — нарушение устава, самоуправство. А теперь…

Он запнулся.

— Теперь?

— Теперь я видел, как взлетала Дубровка. Третья эскадрилья. Они пошли тройками, как положено. Их перебили за десять минут. Из девяти машин вернулась одна. — Он поднял глаза на Скифа. — А мы вернулись вчетвером. Значит, вы правы.

Скиф кивнул. Не стал говорить «я же говорил». Просто принял это как факт.

— Пары — не мое изобретение, — сказал он. — Это немцы придумали. Они воюют так уже год. Мы просто учимся у них — чтобы бить их же оружием. И со временем научимся лучше.

— Командование узнает, — заметил Воронов. — Дядя… товарищ подполковник, конечно, прикроет. Но если из дивизии пришлют проверку — нам придется отвечать. За самоуправство, за нарушение устава.

— Пусть присылают, — спокойно ответил Скиф. — Я покажу им список потерь по Дубровке и список потерь по Карпово. Если они и после этого прикажут летать тройками — я напишу рапорт и пойду в штрафбат. Но вы летать тройками не будете.

Воронов усмехнулся. Коротко, криво — но усмехнулся.

— А теперь — к делу, — Скиф присел на ящик. — У нас трое раненых в лазарете. Через пару дней встанут. Белкин и Самохин, если живы, выйдут к своим. Значит, группа будет расти. Но пока нас четверо. И завтра нам снова в бой.

— Что на этот раз? — спросил Решетников.

— Разведка сообщает: немцы подтягивают танки к переправе через Неман. Если они форсируют реку, то к вечеру будут здесь. Значит, завтра с утра — штурмовка переправы. Работаем по колоннам. «Мессеров» будет много — переправу прикрывают плотно. Поэтому идем на бреющем, работаем с одного захода и сразу уходим. Никаких повторных атак. Ударил — ушел. Вопросы?

Вопросов не было. Даже Ковалев на этот раз промолчал.

— Тогда идите. Отдыхайте. Завтра подъем затемно.

Они разошлись. Остался только Соколов — старый техник, который все это время стоял в стороне и слушал.

— Ну что, командир, — сказал он, когда пилоты ушли. — Поздравляю с победой.

— Это не победа, — ответил Скиф. — Это только начало.

Соколов покивал, свернул цигарку, закурил. Выпустил дым в темнеющее небо.

— А знаете, товарищ лейтенант… За двадцать лет я многое повидал. Но чтобы лейтенант учил старлея — такого не было. Чтобы командир признавал свои ошибки перед строем — такого не было. Чтобы пары вместо троек — такого не было.

Он затянулся.

— Может, поэтому мы и проигрываем? Потому что все делаем «как положено», а не «как надо»?

Скиф посмотрел на него. Старый механик, прошедший Гражданскую и Финскую, сейчас говорил то, о чем сам Скиф думал с первой минуты в этом времени.

— Может, — сказал он.

— Ну-ну, — Соколов бросил окурок, растер его сапогом. — Тогда завтра покажем им «как надо». А пока пойду движок перебирать. Четвертая машина чихает — если не починю, завтра не полетит.

— Иди.

Соколов ушел. Скиф остался один. Он сидел на ящике и смотрел, как над лесом загораются первые звезды. Где-то там, на западе, горели немецкие танки и советские самолеты. Где-то там, может быть, пробирались через леса к своим Белкин и Самохин.

А где-то еще дальше, за сотни километров отсюда, в штабах дивизий и корпусов, все еще составляли приказы о боевом построении тройками. Потому что так было написано в уставе. Потому что так учили. Потому что так «положено».

— Ничего, — пробормотал Скиф в темноту. — Мы научим их по-другому. Или сами станем уставом.

Он встал и зашагал к капонирам. Впереди была ночь — короткая, как все июньские ночи, — а за ней новый бой.