5. Первый бой

Учить — это одно. Воевать вместе — совсем другое.

Подняли затемно.

Скиф проснулся за минуту до того, как Соколов тронул его за плечо. Старый техник ничего не сказал — просто кивнул в сторону капониров и протянул кружку с горячим, отдающим железом чаем.

— Машины готовы. Три «Ишачка» на ходу. Еще один «МиГ» — из второй эскадрильи остался. Летчик при нем есть.

— Кто?

— Старший лейтенант Воронов. Племянник комполка.

Скиф хмыкнул. Воронов-младший. Еще один командир, которому придется доказывать, что он чего-то стоит.

Рассвет только угадывался за лесом — серая полоса на востоке, еще не окрасившая небо. Аэродром Карпово лежал в предутренней тишине, только ветер шевелил маскировочные сети. Где-то далеко, на западе, погромыхивало — фронт не спал.

У капониров уже собрались все. Ковалев стоял, скрестив руки на груди, и смотрел на свой И-16 с выражением хозяйской придирчивости. Решетников нервно курил, пряча цигарку в кулаке. Белкин — белобрысый курсант — проверял привязные ремни, хотя машина еще не была готова к вылету. Самохин сидел на ящике из-под снарядов и молча смотрел в землю.

Четверо. Плюс он — пятый. Плюс Воронов-младший на «МиГе» — шестой. Шесть машин против двух десятков «Юнкерсов» и «Мессершмиттов», если разведка не врет.

— По машинам, — скомандовал Скиф.

Пилоты разошлись. Каждый к своему истребителю. Скиф подошел к своему «Ишачку» — все тому же, с цифрой «7» на борту. Соколов уже колдовал у двигателя, проверяя свечи.

— Как она?

— Летает, — коротко ответил техник. — Пробоины залатали. Мотор перебрал — теперь не чихает. Патронов — полный боекомплект. Горючего — под завязку. Летайте, товарищ лейтенант.

Скиф забрался в кабину. Холодный кожаный кранец сиденья, ребристая ручка управления, примитивная приборная доска — все это уже казалось почти родным. Он надел шлемофон, проверил приемник — командирский, единственный на всю группу. В наушниках затрещало — земля уже вышла на связь.

— Седьмой, я — База. Как слышите?

— База, я — Седьмой. Слышу хорошо.

— Метеосводка: облачность низкая, пять-шесть баллов. Видимость — до трех километров. Ветер западный, три метра в секунду. Данные по цели: квадрат четырнадцать-двадцать два, железнодорожный узел Волковыск. Ожидается подход группы противника с северо-запада. Ориентировочное время — через сорок минут.

— Принял. Вылетаем.

Скиф поднял руку, привлекая внимание. Четыре пары глаз уставились на него из соседних кабин. Радиосвязи у них не было — только жесты, только сигналы. Он показал два пальца — «парами». Потом взмах рукой вперед — «взлетаем». И наконец, приложил ладонь к груди, потом указал на небо — «делай как я».

Ковалев кивнул первым. За ним — остальные. Белкин, самый молодой, даже улыбнулся нервно. Самохин перекрестился — быстро, почти незаметно.

Скиф знал: на соседнем аэродроме, в Дубровке, вторая эскадрилья все еще летает тройками. Как по уставу. Как учили. И теряет по две машины за вылет. Здесь, в его группе, был эксперимент — и за этот эксперимент в случае провала ему придется отвечать головой.

Мотор «Ишачка» чихнул, взревел, выбрасывая сизый дым. Винт завертелся, погнал траву за хвостом. Скиф дал газ, и машина, подпрыгивая на неровностях, покатилась к взлетной полосе.

Оторвались тяжело. Перегруженные боекомплектом и горючим, «Ишачки» нехотя отрывались от земли. Но вот колеса перестали касаться травы, и земля ушла вниз — воронки от бомб, обгорелые остовы, фигурки людей, задравших головы к небу.

Скиф осмотрелся. Слева и чуть сзади шла его пара — он и Белкин, державший дистанцию метров двести. Справа — вторая пара: Ковалев и Самохин. Где-то позади, выше, должен был идти Воронов на «МиГе», но его пока не было видно. Скиф дважды качнул крыльями — сигнал «внимание». Ведомые подтянулись, строй стал плотнее. Ветер бил в лицо — открытая кабина не оставляла иллюзий, он был один на один с небом.

Шли над лесами. Внизу, под крылом, проплывали темные массивы, прорезанные нитками проселков. Иногда мелькали деревни — редкие, с соломенными крышами. Где-то там, на западе, двигались колонны немецких танков. Но с высоты тысячи метров их было не разглядеть.

Приемник снова затрещал:

— Седьмой, я — База. Наблюдаем группу. Крупную. До двух эскадрилий «Юнкерсов», прикрытие — «Мессершмитты». Идут на высоте две тысячи, курс сто двадцать. Квадрат четырнадцать-двадцать.

Две эскадрильи. Это двадцать четыре бомбардировщика, не считая истребителей. Против шестерых.

Скиф глубоко вздохнул. Холодный воздух обжигал легкие. Через несколько минут это небо станет полем боя.

Он поднял руку, сжатую в кулак, — «собраться». Пары подошли ближе. Теперь Ковалев видел его лицо, читал по губам. Скиф показал на запад, потом растопырил пальцы — «много», потом двумя пальцами изобразил бомбардировщик, потом — резкий рубящий жест по горлу. «Много бомбардировщиков, атакуем».

Ковалев кивнул. Белкин, кажется, побледнел, но тоже кивнул. Решетников — Грач — выпустил из кабины красную ракету: «Понял, готов».

И в этот момент Скиф их увидел.

Они выплыли из серой пелены облаков — темные, тяжелые, похожие на хищных рыб. «Юнкерсы» Ju-88. Дюжина, вторая, еще… Строй за строем, звено за звеном. Они шли плотно, уверенно, прикрывая друг друга огневыми точками. Сверху, почти невидимые на фоне облаков, кружили «мессершмитты» — восемь, может, десять машин.

Немцы еще не видели советские истребители. Те шли ниже, прижимаясь к самой кромке леса. Скиф использовал облачность — прием, который в сорок первом еще не был стандартным. Но времени на скрытный подход оставалось мало.

Он поднял руку, показал три пальца, потом сжал в кулак. «Атака по моей команде. Три… два… один…»

И рванул ручку на себя.

«Ишачок» задрал нос, полез вверх. Перегрузка вдавила Скифа в сиденье. Земля провалилась вниз, облака рванулись навстречу. Он шел на сближение с ведущим «Юнкерсом», стараясь зайти со стороны солнца — еще неяркого, только что показавшегося над горизонтом.

Белкин держался сзади и чуть выше — как учили. Как Скиф приказал. Пара работала слаженно.

Справа Ковалев и Самохин заходили на замыкающее звено. Воронов на «МиГе» остался выше, контролируя «мессеров». Все — как на инструктаже.

Скиф поймал в прицел ведущий бомбардировщик. Тот рос, заполняя собой весь мир. Уже были видны заклепки на фюзеляже, стеклянная кабина штурмана, стволы турельных пулеметов. Немцы все еще не реагировали — видимо, принимали советские истребители за свои. Или просто не верили, что после вчерашнего разгрома кто-то посмеет атаковать.

Триста метров. Двести. Сто пятьдесят.

Пора.

Скиф нажал гашетку.

Пулеметы вздрогнули, плюнув огнем. Трассеры протянулись к «Юнкерсу», впились в правое крыло, в мотогондолу, в фюзеляж. Немец дернулся, словно от удара, и начал заваливаться вправо. Из двигателя повалил черный дым.

Скиф проскочил мимо него, уходя вверх и влево. Краем глаза заметил: Ковалев тоже отработал по цели — его «Юнкерс» горела, теряя высоту. Белкин, державшийся за Скифом, выпустил очередь по другому бомбардировщику, но промахнулся — трассеры ушли выше. Самохин прошел ниже, полоснув по хвосту третьего.

И тут начался ад.

Немцы очнулись. Строй «Юнкерсов» ощетинился пулеметным огнем. Турели били во все стороны, создавая заградительную завесу. «Мессеры» сверху ринулись вниз, на советские истребители.

Скиф заложил глубокий вираж, уходя от атаки. Мимо пронеслись трассеры — длинная очередь прошила воздух там, где он только что был. «Мессер» проскочил, не успев довернуть. Скиф проводил его взглядом — Bf.109F, новейшая модель.

Связи с ведомыми не было. Он мог только видеть, как они дерутся. Ковалев и Самохин насели на второе звено «Юнкерсов». Белкин потерялся — его «Ишачок» исчез из поля зрения. Решетников ушел вправо, связывая боем пару «мессеров» и отвлекая их от основной группы. Воронов на «МиГе» делал горку, заходя сверху на ведущего немецких истребителей.

Скиф снова рванул ручку, бросая машину в новый вираж. Еще один «мессер» сел ему на хвост. Трассеры свистели мимо ушей, били по плоскостям. «Ишачок» трясло. Скиф крутил машину так, как не крутил никогда в жизни — закладывал такие виражи, на которых чужое тело стонало от перегрузок, а перед глазами плыли красные пятна.

«Мессер» не отставал. Немец был опытный, он предугадывал маневры, повторял их, сокращая дистанцию. Скиф понял: еще минута — и его собьют.

И тогда он сделал то, чего немец не ожидал. Бросил машину в пике — не вниз, к земле, а в сторону, с крутым креном, почти перевернув «Ишачок» на спину. «Мессер» проскочил вперед, не успев среагировать. Скиф тут же выровнял машину и дал очередь — короткую, экономную. Трассеры впились в хвост немца. Тот дернулся, пошел вниз, оставляя за собой дымный след.

— Второй! — прохрипел Скиф в пустоту.

Но радоваться было некогда. Он осмотрелся, оценивая картину боя.

Один «Юнкерс» горел на земле. Еще два дымили, отставая от строя. «Мессеры» были связаны боем — Воронов грамотно вязал их, не давая атаковать основную группу. Но и потери были: Скиф не видел Белкина. Его «Ишачок» исчез. И Самохина тоже не было — только дымный след уходил куда-то за лес.

— База, я — Седьмой, — он нажал тангенту приемника. — Бой в квадрате четырнадцать-двадцать. Есть сбитые. Нужна информация: кто вернулся?

Приемник молчал. То ли связь прервалась, то ли земля не могла ответить.

Бой затихал. «Юнкерсы», потеряв строй, начали разворачиваться на запад — бомбометание было сорвано. «Мессеры» тоже выходили из боя, прикрывая отход бомбардировщиков. У них кончалось горючее — они слишком далеко углубились за линию фронта.

Скиф дважды качнул крыльями — сигнал «сбор». Собрались не все.

Ковалев подошел слева. Его машина была изрешечена, но держалась. Решетников — справа, с простреленным крылом. Воронов на «МиГе» спустился сверху, занял место замыкающего.

Белкина и Самохина не было.

Скиф сделал круг над полем боя. Внизу, у опушки леса, горел «Ишачок». Еще один лежал на брюхе в поле, но парашюта рядом не было. Может, ушли. Может, нет.

Он махнул рукой в сторону аэродрома: «Уходим».

--

Садились тяжело. «Ишачок» Решетникова едва не перевернулся — шасси подломилось, и машина пропахала носом полосу. Но пилот вылез сам, отряхнулся, сел прямо на траву и закурил.

Ковалев посадил машину аккуратно, но когда заглушил мотор и выбрался из кабины, было видно: руки дрожат.

Воронов приземлился последним. Спустился с крыла, снял шлемофон — молодое лицо, мокрое от пота, но взгляд твердый.

Скиф собрал их у своего «Ишачка». Три пилота. Плюс он — четвертый. Двое не вернулись.

— Белкин? — спросил он коротко.

— Видел, — ответил Ковалев глухо. — Ему «мессер» на хвост сел. Я пытался отсечь, но не успел. Он пошел вниз, в лес. Парашюта не видел.

— Самохин?

Решетников покачал головой.

— Я его потерял еще в начале. «Юнкерсы» зажали перекрестным огнем. Может, выпрыгнул. Может, нет.

Повисла тишина. Четверо живых стояли и молчали о двоих, которые, возможно, уже никогда не вернутся.

— Задача выполнена, — сказал Скиф ровным голосом. — Налет сорван. Узел цел. Сбито три «Юнкерса», два «Мессершмитта». Это — победа.

— Победа? — Ковалев поднял на него глаза. — У нас двое не вернулись. А вы говорите — победа?

— Я говорю то, что есть. Война только началась. Сегодня мы потеряли двоих. Если бы мы не взлетели, потеряли бы весь узел. И эшелон с пополнением. И еще неизвестно сколько людей на земле.

Ковалев молчал. Потом сплюнул под ноги и пошел прочь, к своему изрешеченному «Ишачку».

Скиф проводил его взглядом. Он понимал, что сейчас чувствует старший лейтенант. Понимал лучше, чем кто-либо. Но времени на траур не было. Через несколько часов — новый вылет. А до тех пор нужно осмотреть машины, перезарядить оружие, заправить баки. И провести разбор боя.

— Решетников, — позвал он.

Грач подошел.

— Собери людей через час. У штаба. Будем разбирать ошибки.

— А если опять налет?

— Тогда взлетим. Но ошибки разберем все равно. Иначе следующего раза может не быть.

Решетников кивнул и пошел к капонирам. Воронов, все это время молча стоявший в стороне, вдруг заговорил:

— Товарищ лейтенант. Разрешите вопрос.

— Разрешаю.

— Мой дядя сказал, что вы… ну, что вы странный. Что воюете не по уставу. Я сегодня посмотрел — и понял, что он был прав. Вы воюете не как мы. Вы воюете как…

Он замялся, подбирая слово.

— Как они? — подсказал Скиф, кивнув на запад.

— Нет. Не как они. Как-то… по-другому. Как будто наперед знаете, что они сделают.

Скиф посмотрел на молодого лейтенанта. Племянник комполка. Мог бы отсидеться в штабе, но полетел. Дрался грамотно, прикрывал группу сверху. Толковый.

— Может, и знаю, — сказал он. — Это что-то меняет?

Воронов подумал.

— Нет. Наверное, нет. Главное — вы своих не бросаете. И эти пары… сегодня они сработали. Я видел, как у Дубровки третья эскадрилья взлетела тройками — их перебили за десять минут. А мы вернулись. Значит, вы правы.

— Своих не бросаю, — подтвердил Скиф. — Иди, готовь машину. Завтра опять лететь.

Воронов козырнул и зашагал к своему «МиГу». А Скиф остался у «Ишачка», глядя на небо. Оно было уже светлым — день вступал в свои права. Где-то там, за лесом, догорали сбитые самолеты. Немецкие и советские. Где-то там, может быть, пытались выйти к своим Белкин и Самохин.

— Простите, мужики, — тихо сказал Скиф в пустоту. — Я вас плохо научил. Но завтра научу лучше.

Он повернулся и зашагал к штабу. Впереди был разбор боя, а после — подготовка к новому вылету. Война продолжалась.