Глава 4. Группа

Война — это не только бои. Это еще и умение говорить с теми, кто уже считает себя мертвым.

Скиф вышел из комендатуры, когда солнце уже клонилось к закату. Допрос фон Краузе дал немного — немец держался уверенно, но пару важных деталей все же обронил. Главное: завтра, 23 июня, люфтваффе планирует массированный налет на железнодорожный узел в Волковыске. А это значит, что у сводной группы есть меньше суток на подготовку.

Он зашагал через летное поле. Аэродром Карпово все еще дымил — техники растаскивали обломки, санитары выносили раненых. У дальнего капонира, где укрывались уцелевшие машины, горел костерок. Вокруг сидели люди.

Скиф подошел ближе. Четыре пилота. Еще двое техников. Один — тот самый седой, что встречал его после посадки. Второй — молодой парень с перевязанной головой. Все молча смотрели в огонь.

— Встать, — негромко скомандовал Скиф.

Поднялись не сразу. Кто-то — по привычке, кто-то — нехотя, преодолевая усталость. Белобрысый курсант, которого Скиф уже видел, вытянулся старательно. Рядом — крепкий старлей с перевязанным плечом, лицо злое, взгляд исподлобья. Еще один — худой, с ввалившимися щеками, в прожженной гимнастерке. И последний — парень лет двадцати двух, с покрасневшими глазами: то ли от дыма, то ли от слез.

— Меня зовут лейтенант Степанов. Позывной — Седьмой. С этой минуты я — командир сводной истребительной группы. Кто вы — мне пока не важно. Важно другое: кто вы будете завтра.

Он обвел их взглядом. Молчание.

— Представьтесь, — потребовал он. — По одному. Фамилия, звание, налет.

Первым отозвался старлей с перевязанным плечом:

— Старший лейтенант Ковалев. Третья эскадрилья. Налет — девяносто часов. Из них боевых — ноль. Сегодня — первый.

Голос звучал с вызовом, словно Ковалев ждал, что новоявленный командир начнет его в чем-то упрекать.

— Девяносто — это хорошо, — спокойно ответил Скиф. — Значит, машину чувствуешь. Следующий.

Худой парень в прожженной гимнастерке шагнул вперед:

— Младший лейтенант Решетников. Позывной — Грач. Налет — тридцать два часа.

«Грач. Тот самый». Скиф мысленно отметил: нервный, дерганый, но в бою не струсил. Остался с ним до конца.

— Принято. Дальше.

Белобрысый курсант звонко, по-уставному:

— Курсант Белкин. Налет — четырнадцать часов. Самостоятельных вылетов — шесть.

Четырнадцать часов. В училище таких еще год гоняли бы по полигону. А здесь — завтра в бой.

— Шесть вылетов — уже не ноль, — сказал Скиф. — Дальше.

Последний — парень с красными глазами — произнес глухо:

— Лейтенант Самохин. Первая эскадрилья. Налет — двадцать пять часов. Сегодня… сегодня моего ведущего сбили. Капитана Громова. Он сгорел прямо в кабине.

Повисла тишина. Скиф выдержал паузу.

— Я видел, — сказал он. — Капитан Громов погиб как летчик. Взлетел под огнем. Принял бой. Теперь ты — на его месте. Справишься?

Самохин дернул подбородком — не то кивнул, не то судорога прошла по лицу.

— Справлюсь.

— Хорошо. Теперь техники.

Седой шагнул вперед. Ему было лет пятьдесят — для аэродромной обслуги возраст почти пенсионный. Но глаза смотрели цепко, молодо.

— Соколов, — представился он. — Инженер-механик. С авиацией с двадцатого года. Еще «Фарманы» латал и «Ньюпоры». А эти «Ишачки», — он кивнул в сторону капонира, — я по винтику знаю. Собирал их, разбирал, снова собирал.

— С двадцатого года? — переспросил Скиф. — Гражданскую застали?

— Застал. И Гражданскую, и Финскую. Теперь вот — эта.

Скиф кивнул. Такой человек — на вес золота. Если кто и способен поднять в воздух разбитую машину за ночь, то только он.

— Второй техник?

Молодой парень с перевязанной головой шагнул вперед. Выглядел он хуже всех — бледный, с синяками под глазами, бинт на виске пропитался кровью.

— Сержант Дронов. Моторист. Был приписан ко второй эскадрилье. До сегодняшнего утра.

— Что с головой?

— Осколком зацепило. Когда бомба у ангара легла. Ерунда, товарищ лейтенант. Работать могу.

— Хорошо. — Скиф обвел взглядом всю группу. Шесть человек. Плюс еще трое в лазарете, которых можно будет поднять через пару дней. Плюс он сам. Десять бойцов. Десять — против целой воздушной армады. — Слушайте внимательно. Повторять не буду.

Он присел на корточки, поднял с земли прутик и начал чертить прямо на утоптанной земле.

— С сегодняшнего дня воюем не по уставу тридцать девятого года. Устав писали люди, которые не видели «мессершмиттов» в бою. Мы — видели. И мы знаем то, чего в уставе нет. Первое и главное: звено из трех самолетов.

Он начертил на земле три точки треугольником.

— Тройка. Ведущий и два ведомых. Так написано в наставлениях, так вас учили в училище. Забудьте.

Ковалев нахмурился, но промолчал.

— Устав писали в тридцать девятом, — продолжил Скиф. — С тех пор немцы прошли Польшу и Францию. Они летают парами, а позже перешли к четверкам. Тройка против пары — это неповоротливо. Третий ведомый в бою либо мешает, либо гибнет первым. Я видел это сегодня. Мы переходим на пары.

Он провел черту, перечеркивающую треугольник.

— Пара — ведущий и ведомый. Никаких троек. В бою держите дистанцию двести-триста метров. Не прижимайтесь — «мессер» быстрее, он срежет вас на пикировании. Если видите, что вас зажимают — не лезьте в лобовую. Уходите в горизонтальный вираж. «Ишачок» крутится лучше «мессера». Заставляйте его играть в нашу игру.

Ковалев не выдержал:

— Товарищ лейтенант, это прямое нарушение устава. Командование утвердило?

— Командование узнает по факту. Ответственность беру на себя.

— А если завтра проверка из дивизии? Если нас обвинят в самоуправстве?

— Если завтра мы взлетим тройками — нас просто перебьют, — отрезал Скиф. — И проверять будет некого. А если взлетим парами и выполним задачу — командование будет молчать. Потому что победителей не судят.

Ковалев замолчал. Было видно: предложение ему не нравится. Девяносто часов налета, выучка по старым наставлениям — все это восставало против новшеств. Но спорить дальше он не стал.

— Распределение, — продолжил Скиф. — Я — ведущий первой пары. Со мной — Белкин.

Курсант вздрогнул. Быть ведомым у командира — и честь, и самая опасная позиция.

— Ковалев — ведущий второй пары. С ним — Самохин.

Самохин коротко кивнул.

— Грач — резерв. Действует по обстановке. Если кто-то выбывает — заменяет.

— Принято, — ответил Решетников.

— Теперь связь. У меня на машине стоит приемник — командирский. Я слышу землю, земля слышит меня. У вас — ничего. Поэтому в воздухе общаемся сигналами. Покачивание крыльев — «внимание». Красная ракета — «противник». Две красных — «атакую». Зеленая — «отходим». Запомнили?

Все четверо молча кивнули. Сигналы были знакомы — это не расходилось с уставом.

— Теперь главное. Завтра на рассвете — вылет. Задача: прикрытие железнодорожного узла Волковыск. Немцы планируют налет — «Юнкерсы» под охраной «мессеров». Наша цель — не геройствовать. Наша цель — не дать им отбомбиться. Сбивать бомбардировщики. От истребителей — уходить. Ввязываться в маневренный бой только в крайнем случае. Вопросы?

Ковалев снова подал голос:

— А если «мессеры» нас зажмут? Если уходить некуда?

— Тогда деритесь, — сказал Скиф. — Но деритесь грамотно. Не лезьте в лобовую. Не пытайтесь догнать «мессер» на пикировании — не догоните. Заставляйте его крутиться. На вираже И-16 держится лучше. И помните: ваша жизнь важнее сбитого немца. Мне нужны пилоты. Живые пилоты. А не посмертные ордена.

Последние слова повисли в воздухе. Ковалев медленно кивнул.

— А теперь — всем спать. Завтра подъем за час до рассвета. Техники — готовить машины. Пилоты — выспаться. Вопросов больше нет?

Вопросов не было. Даже Ковалев молчал.

Когда все разошлись, Скиф остался у костра. Подбросил ветку в огонь, глядя, как искры улетают в темнеющее небо. Где-то на западе, за лесом, глухо ухали взрывы — фронт приближался.

Сзади подошел Соколов. Сел рядом, достал кисет, начал сворачивать цигарку. Молчал. Потом заговорил негромко, ни к кому конкретно не обращаясь:

— Странный вы человек, товарищ лейтенант. Говорите не как летчик. Как… даже не знаю, как назвать.

Скиф не ответил. Смотрел в огонь.

— Я за двадцать лет всяких командиров повидал, — продолжал Соколов. — Которые устав наизусть. Которые «шапками закидаем». Которые матом и кулаком. А вы — другой. Как будто не в первый раз воюете.

— Может, и не в первый, — тихо сказал Скиф.

Соколов хмыкнул, затянулся. Понял, что ответа не будет.

— Ладно. Дело ваше. Я пойду — там у третьей машины движок барахлит. Если за ночь не переберу, завтра не полетит.

— Иди, — сказал Скиф. — И спасибо.

— За что?

— За то, что не задаешь лишних вопросов.

Соколов ушел. Скиф остался один. Он сидел у костра, смотрел на звезды — первые звезды, проступившие на темнеющем небе, — и думал о том, что завтра эти четверо мальчишек, которых он даже не успел толком узнать, поднимутся в воздух. И кто-то из них, возможно, не вернется.

Но это будет завтра. А пока у него была ночь, чтобы подготовиться. Ночь, чтобы вспомнить все, что он знал о тактике люфтваффе. Ночь, чтобы продумать каждый маневр, каждый заход, каждую возможную ситуацию.

Он достал из кармана карту, развернул. Дата — 22.06.1941 — была уже не приговором. Она была точкой отсчета.

— Ничего, — сказал Скиф в темноту. — Прорвемся.