Глава 48. Январь

Январь — это не просто начало нового года. Это начало нового этапа войны. И мы это чувствуем.

Январь пришёл с трескучими морозами и пронзительным степным ветром, который, казалось, пробирал до самых костей, невзирая на меховые куртки и тёплое бельё. Столбик термометра опустился ниже тридцати, и аэродром под Сталинградом превратился в ледяную пустыню. Снег скрипел под сапогами так громко, что, казалось, его слышно за километр, а техникам приходилось отогревать моторы паяльными лампами по три-четыре часа перед каждым вылетом.

Но теперь холод был не только врагом. Он стал союзником — точно так же, как под Москвой год назад. Немцы в Сталинградском котле мёрзли, голодали и теряли последние аэродромы. Их транспортные «Юнкерсы», пытавшиеся наладить воздушный мост, сбивали один за другим — и наши истребители, и зенитчики, и даже сама погода.

Скиф стоял на краю лётного поля и смотрел, как Соколов с Дроновым, матерясь вполголоса, отогревают движок его «Яка». Техник, заметив его взгляд, выпрямился и, вытирая руки ветошью, прокричал сквозь ветер:

— Чай, командир! Пока горячий!

— Давай!

Кружка обжигала пальцы даже через перчатки. Чай был, как всегда, горьковатый, с привкусом железа — Соколов заваривал его прямо в термосе. Скиф сделал глоток и почувствовал, как тепло разливается по телу.

— Ну что, командир, — Соколов закурил, привалившись плечом к фюзеляжу. — Кажется, добиваем фрица?

— Кажется, — кивнул Скиф.

— Я уж думал — не выберемся из этого ада. А тут — кольцо сжимается. Говорят, Паулюс уже запросил разрешения на капитуляцию.

— Говорят, — Скиф знал, что Паулюс капитулирует через несколько недель, но здесь, в январе сорок третьего, это ещё не было свершившимся фактом.

— Двадцать восемь сбитых, — Соколов кивнул на борт «Яка». — Скоро тридцать.

— Может быть.

— Не «может быть», а точно. Вы же каждый вылет по одному, а то и по два снимаете.

— Всякое бывает.

— Бывает, — согласился техник. — Но я в вас верю. И они верят. — Он кивнул в сторону землянок, где спали пилоты.

Скиф промолчал. Он допил чай и пошёл к штабу. Пора было получать новые вводные.

--

В штабной землянке было накурено и относительно тепло — печка, сложенная из обгорелых кирпичей, гудела вовсю. Рябов, Ерёменко, Гриднев и Белозёров уже сидели за столом, разложив карты. Скиф, войдя, стряхнул иней с фуражки и занял своё место.

— Значит, так, товарищи. Получен приказ. Завтра — удар по аэродрому Питомник.

— Питомник? — Рябов присвистнул. — Это же последний аэродром в котле. Если мы его накроем — всё, немцам некуда будет сажать транспортники.

— Именно. Поэтому там сейчас сконцентрирована вся их зенитная артиллерия. Разведка докладывает: до трёх батарей «Эрликонов» и несколько счетверённых пулемётов.

— Плотный огонь, — заметил Гриднев.

— Плотный. Поэтому идём тремя эшелонами. Первый — пикировщики Пе-2 из соседнего полка. Они бьют по стоянкам и складам. Второй — Белозёров, твои «Илы» работают по зенитным позициям. Третий — мы, истребители. Прикрываем обе группы и связываем «мессеров», если они попытаются взлететь.

— Сколько «мессеров» ожидается? — спросил Ерёменко.

— Разведка даёт до эскадрильи. Но у них там горючего кот наплакал, так что, возможно, меньше. И ещё: в котле появились «Фокке-Вульфы» — те, что Манштейн пытался перебросить для прорыва. Будьте внимательны.

— Вопросы? — спросил Скиф.

— Разрешите, товарищ майор? — подал голос Свиридов.

— Разрешаю.

— Если накроем Питомник — это конец?

Скиф помолчал. Он знал, что до конца ещё далеко. Но для армии Паулюса падение Питомника действительно станет началом конца.

— Это конец воздушного моста, — сказал он. — А без снабжения они долго не протянут. Так что — да, можно сказать, что это начало конца.

Свиридов кивнул.

— Тогда готовьте людей. Вылет завтра на рассвете.

--

Вечером Скиф зашёл в аппаратную. Соловьёва, как всегда, сидела у коммутатора. Перед ней стояла всё та же кружка с остывшим чаем и лежал журнал связи — толстая тетрадь, исписанная аккуратным почерком. Увидев командира, она сняла наушники.

— Товарищ майор. Посты ВНОС только что передали данные: немцы подтянули к Питомнику дополнительные зенитки. И ещё — в воздухе замечены транспортные «Юнкерсы», идут в котёл.

— Знаю. Завтра будем их встречать.

— Я слышала. — Она помолчала, потом спросила: — Товарищ майор, разрешите личный вопрос?

— Разрешаю.

— Вот вы каждый день летаете. Каждый день рискуете. А о чём вы думаете там, в небе? Ну, когда бой?

Скиф задумался. Ему редко задавали такие вопросы. Обычно все спрашивали про тактику, про сбитых, про машины. А тут — простое, человеческое.

— О разном, — сказал он. — Иногда — о том, как лучше зайти на цель. Иногда — о тех, кто летит рядом. Иногда — о тех, кто ждёт на земле.

— О тех, кто ждёт… — повторила она. — У вас есть кто-то, кто ждёт? Ну, кроме Нади и Леночки?

Скиф посмотрел на неё. В полутьме аппаратной, освещённой только керосиновой лампой, её лицо казалось совсем юным. И вопрос был не праздный — он чувствовал это.

— Есть, — сказал он. — Друзья. Лида и Саша. Вы о них знаете.

— Знаю. А ещё?

— Ещё — весь полк. Все, кто летает. Все, кто ждёт на земле. Я за каждого отвечаю.

— Это тяжело.

— Тяжело. Но по-другому нельзя.

Соловьёва кивнула. Она не стала развивать тему, но Скиф видел: она поняла. Поняла то, о чём он не говорил вслух — что ответственность за людей, которых он ведёт в бой, была для него важнее собственной жизни.

— Ладно, младший сержант. Идите спать. Завтра трудный день.

— Есть. Спокойной ночи, товарищ майор.

— Спокойной ночи.

Он вышел из аппаратной. Над аэродромом висела тишина — только ветер свистел в проводах да где-то далеко, на западе, ухали разрывы. Где-то там, в заснеженной степи, умирал в котле немецкий гарнизон. А здесь, на левом берегу Волги, полк готовился к новому дню.

--

Вылетели на рассвете.

Двадцать пять «Яков» и восемь «Илов» — потери последних дней и нехватка запчастей сократили число исправных машин — поднялись в серое январское небо. К ним присоединились двенадцать Пе-2 из соседнего полка — пикировщики шли чуть выше, готовые обрушиться на стоянки.

Над Волгой висел туман, но на высоте он рассеялся. Земля открылась как на ладони: белая, заснеженная, исчерченная следами танков и воронками. Где-то там, впереди, находился аэродром Питомник — последняя ниточка, связывавшая армию Паулюса с внешним миром.

В наушниках раздался голос Соловьёвой — чёткий, спокойный, как всегда:

— Седьмой, я — База. Посты ВНОС докладывают: цель подтверждаю. На стоянках — до двадцати транспортных «Юнкерсов». Зенитные позиции — по периметру. В воздухе — патруль «мессеров», четыре пары.

— Понял, База. Работаем.

Пе-2 пошли в атаку первыми. Пикировщики заходили на стоянки, сбрасывая бомбы. Один транспортник вспыхнул, другой, третий. Склады ГСМ взорвались, озарив аэродром оранжевым заревом. «Илы» Белозёрова добавили по зенитным позициям, заставляя их замолчать.

А потом появились «мессеры».

Их было восемь — четыре пары. Две пары навязали бой истребителям прикрытия, две зашли на пикировщиков. Скиф заметил среди них два «Фокке-Вульфа» — видимо, те самые, что Манштейн пытался перебросить для прорыва.

— Рябов, прикрой пикировщиков! Я — на «фоккеров»!

— Принял!

Скиф зашёл на ведущего FW-190 с фланга. Немец попытался уйти вверх, используя преимущество в скорости, но «Як» был манёвреннее на малых высотах. Короткая очередь — и «Фокке-Вульф» задымил, пошёл к земле.

— Двадцать восьмой!

Но бой продолжался. Ещё один «Як» из эскадрильи Ерёменко горел — пилот выпрыгнул, парашют раскрылся над степью. Ещё один «Ил» был подбит, но дотянул до своих.

Аэродром Питомник превратился в море огня. Транспортные «Юнкерсы» горели на стоянках. Склады взрывались. Полоса была изрыта воронками. Воздушный мост, связывавший котёл с внешним миром, перестал существовать.

— Уходим! — скомандовал Скиф. — Всем отход!

Группа развернулась и взяла курс на базу.

--

На земле Скифа ждал Белозёров. Командир штурмовиков впервые за долгое время улыбался.

— Ну что, товарищ майор. Кажется, добили.

— Добили, — согласился Скиф. — Теперь им некуда сажать транспортники.

— Это значит — конец?

— Это значит — начало конца.

Белозёров кивнул. Он понимал: до полной победы ещё далеко. Но сегодня они сделали важный шаг.

Подошла Соловьёва. В руках у неё был конверт.

— Товарищ майор, вам письмо. Из Серпухова.

Скиф взял конверт. Почерк Лидин — он узнал его сразу. Развернул листок.

«Дорогой Евгений Викторович. У нас всё хорошо. Саша продолжает преподавать, я работаю в санчасти. Недавно приходило письмо от Зацепина — он передаёт вам привет и говорит, что ваш метод теперь изучают во всех лётных школах. Мы гордимся вами. Ещё у нас новость: мы ждём ребёнка. Если будет мальчик — назовём Евгением. Если девочка — Александрой, в честь Саши. Берегите себя. Ваши Лида и Саша».

Скиф перечитал письмо. Он сидел, глядя на листок, и чувствовал, как что-то тёплое разливается в груди. Ребёнок. У Лиды и Куронена будет ребёнок. Жизнь продолжалась. Даже здесь, посреди войны, она находила себе дорогу.

— Хорошие новости? — спросила Соловьёва.

— Очень хорошие. У друзей будет ребёнок.

— Это замечательно, — она улыбнулась. — Значит, жизнь продолжается.

— Продолжается, — сказал Скиф.

Он аккуратно сложил письмо и убрал в карман гимнастёрки — туда же, где лежали письма от Нади и карта, которую он хранил с первого дня. Теперь у него было пять писем. Пять якорей. Пять причин возвращаться.

--

Вечером он сидел у своего «Яка». Двадцать восемь звёздочек на борту — двадцать восемь сбитых. Соколов, как всегда, возился с мотором, что-то подкручивая и бурча под нос.

— Ну что, командир, — сказал техник, вытирая руки. — Кажется, Сталинград — это перелом.

— Перелом, — согласился Скиф.

— А что дальше?

— Дальше — Курск. Потом — Днепр. Потом — Берлин.

— Вы так уверенно говорите. Как будто знаете.

Скиф усмехнулся. Если бы Соколов знал, насколько он прав.

— Просто предполагаю.

— Ну-ну. — Соколов закурил. — А я вот что думаю. После войны — только сад. Яблони. И никакой войны больше. Никогда.

— Яблони — это хорошо.

— Хорошо, — кивнул техник. — А знаете, что ещё хорошо? Что мы живы. Что полк жив. И что там, — он кивнул на запад, в сторону Сталинграда, — немцы сдаются. Может, и правда скоро конец.

— Может, — сказал Скиф.

Он знал, что до конца ещё два с лишним года. Но сегодня — сегодня они сделали ещё один шаг. И этот шаг приближал Победу.

Где-то далеко, в Серпухове, Лида и Куронен ждали ребёнка. Где-то в тылу Надя и Леночка перечитывали его письма. А здесь, под Сталинградом, полк готовился к новому дню.

Война продолжалась. Но теперь они точно знали: Победа будет за ними. Потому что они умели не только воевать — они умели ждать. Ждать писем, ждать возвращений, ждать Победы. И это ожидание было самым трудным и самым важным делом на войне.