Глава 47. Декабрь

Говорят, под Сталинградом зима не наступает — она обрушивается. Мы встретили её в полной боевой готовности.

Декабрь начался с того, что Волга встала.

Лёд сковал реку за одну ночь — крепкий, синеватый, он с хрустом наползал на берега, и паромы, ещё вчера перевозившие боеприпасы и раненых, теперь застыли у причалов. Переправа работала только по ледовым дорогам, которые каждую ночь перепахивали немецкие снаряды. Но наши сапёры каждый раз восстанавливали их заново — к утру, к самому рассвету, чтобы успеть перебросить подкрепления.

Скиф стоял на краю лётного поля и смотрел, как снежная позёмка метёт над Волгой. За рекой, в руинах Сталинграда, всё ещё шли бои — теперь уже не оборонительные. Девятнадцатого ноября, как он и знал из учебников истории, началось контрнаступление. Операция «Уран» замкнула кольцо вокруг немецкой группировки, и теперь армия Паулюса сидела в котле. Но немцы не сдавались — они огрызались, пытались прорваться, и авиация работала с удвоенной нагрузкой.

— Товарищ майор, — раздался за спиной голос Соколова.

Скиф обернулся. Техник протягивал ему кружку с чаем — горячим, дымящимся на морозе. Скиф принял её, чувствуя, как тепло обжигает пальцы даже через перчатки.

— Ну что, командир. Кажется, перелом.

— Кажется, — кивнул Скиф.

— Я уж думал — не доживу. А тут — кольцо. Говорят, Паулюс запросил у Гитлера разрешения на прорыв, а тот отказал.

— Отказал, — подтвердил Скиф. — Теперь они в котле. Но это ещё не конец. Будут пытаться прорваться извне. Манштейн уже стягивает танки.

Соколов хмыкнул, закурил, выпустил дым в морозный воздух.

— Откуда вы всё знаете, товарищ майор? Иногда мне кажется, что вы читаете сводки раньше, чем их присылают.

— Просто анализирую.

— Анализируете, — повторил техник. — Ну-ну.

Он не стал развивать тему — за эти полтора года уже привык, что командир знает больше, чем говорит.

--

В штабной землянке было шумно. Рябов, Ерёменко, Гриднев и Белозёров склонились над картой, разложенной на грубо сколоченном столе. Карта была старая, ещё довоенная, с полустёртыми названиями — но другого не было. Скиф, войдя, стряхнул снег с фуражки и занял своё место.

— Значит, так, товарищи. Получен приказ: поддержка наступления в районе Котельниково. Там Манштейн пытается прорвать кольцо. Его танки уже на подходе.

— Котельниково — это же открытая степь, — заметил Рябов. — Укрытий никаких. Если зенитки — будет жарко.

— Будет, — согласился Скиф. — Поэтому идём двумя эшелонами. Белозёров — твои «Илы» работают по танкам. Мы прикрываем. Первый эшелон — Рябов, второй — мой. Ерёменко — резерв на высоте. Гриднев — ты со мной.

— Есть, — ответил Гриднев.

Скиф обвёл взглядом своих командиров. Все они изменились за эти месяцы. Рябов, всегда жёсткий и требовательный, теперь стал ещё собраннее — видно было, что отвечать за эскадрилью в таких боях — это не то же самое, что год назад под Москвой. Ерёменко, когда-то бледневший перед вылетом, теперь смотрел спокойно и даже что-то чертил на полях карты. Гриднев, самый старший из них, оставался всё таким же методичным и невозмутимым. Белозёров, переживший потерю нескольких экипажей, держался, но под глазами залегли глубокие тени.

— Вопросы?

— Разрешите, товарищ майор? — подал голос Свиридов, который теперь командовал звеном во второй эскадрилье.

— Разрешаю.

— Манштейн бросил под Котельниково свежие части. У них там, говорят, и «Тигры» есть.

— Есть, — подтвердил Скиф. — Но «Тигр» — машина тяжёлая. На открытой местности он хорош, а если застрянет — неповоротлив. Бейте по гусеницам и моторному отсеку. «Илы» с этим справятся.

— А «мессеры»?

— «Мессеров» будет много. Поэтому не геройствуем. Отработали — ушли. Повторных заходов не делать.

Свиридов кивнул. Скиф ещё раз оглядел командиров.

— Тогда готовьте людей. Вылет завтра на рассвете.

--

Когда все разошлись, в землянке остался только Гриднев. Он медлил, перебирая бумаги, и Скиф понял: хочет что-то сказать.

— Ты что-то хотел, майор?

— Да, товарищ майор. — Гриднев помолчал. — Я вот что думаю. Завтра бой будет тяжёлый. Если что — вы же знаете, у меня семья в Куйбышеве. Жена, двое детей.

— Знаю.

— Если что… напишите им. Что я не струсил.

Скиф посмотрел на него. Гриднев был самым старшим из комэсков — ему перевалило за сорок, и он помнил ещё Испанию, где получил свой первый орден. Он никогда не жаловался, не просил поблажек, всегда летал наравне с молодыми. Но сейчас в его глазах стояло то, что Скиф видел у многих перед большими боями: не страх, а спокойное, почти будничное осознание того, что завтра можно не вернуться.

— Напишу, — сказал Скиф. — Но лучше ты сам напиши. После войны.

— После войны, — повторил Гриднев и вдруг улыбнулся — впервые за долгое время. — Вы всегда так говорите. Как будто точно знаете, что она кончится.

— Знаю, — сказал Скиф. — И ты знай.

Гриднев кивнул и вышел. Скиф остался один. Он сидел, глядя на карту, и думал о том, что завтрашний бой действительно будет тяжёлым. Манштейн бросил под Котельниково всё, что у него было — танковые дивизии, авиацию, артиллерию. Немцы отчаянно пытались прорвать кольцо. И его полк должен был их остановить.

--

Ночь перед вылетом была тихой и морозной. Скиф вышел из землянки и долго стоял, глядя на звёзды. Они были такими же, как над Карпово в июне сорок первого. Такими же, как над Могилёвом, над Вязьмой, над Серпуховом. Звёзды не меняются. Меняются только люди — и то не все.

В аппаратной горел свет. Соловьёва всё ещё сидела у коммутатора, хотя её смена давно кончилась. Скиф заглянул в дверь.

— Младший сержант, почему не спите?

— Связь проверяла. — Она сняла наушники. — Завтра большой вылет. Я хотела убедиться, что канал с наблюдателями работает.

— Работает?

— Да. Посты ВНОС передают данные каждые полчаса. Немцы подтягивают авиацию к Котельниково. До полка бомбардировщиков и две эскадрильи истребителей.

— Знаю. — Скиф присел на ящик. — Как вы сами, младший сержант? Устали?

— Есть немного. — Она помолчала. — Товарищ майор, можно вопрос?

— Можно.

— Вы когда-нибудь… ну, боитесь? Перед вылетом?

— Боюсь. Каждый раз.

— Но вы же не показываете.

— Потому что они смотрят на меня. — Он кивнул в сторону выхода, где спали его пилоты. — Если командир боится — они боятся вдвойне. А в бою страх убивает.

Соловьёва кивнула. Потом вдруг сказала:

— Я тоже боюсь. Не за себя — за вас. За всех. Когда связь прерывается, я сижу и жду. Иногда кажется — вечность проходит, прежде чем снова слышу голос.

— Это нормально. Вы делаете свою работу. И делаете её хорошо.

— Спасибо, товарищ майор. — Она чуть улыбнулась. — Я пойду. Завтра рано вставать.

— Идите. Спокойной ночи.

— Спокойной ночи.

Она вышла. Скиф остался сидеть в полутьме аппаратной. Он думал о том, что такие, как Соловьёва, — они и есть сердце армии. Незаметные, невидные, но без которых всё рухнет. Связисты, техники, медсёстры — все, кто делает свою работу не за награды, а потому что иначе нельзя.

--

Вылетели на рассвете.

Двадцать семь «Яков» и десять «Илов» — за ночь техники успели подлатать ещё две машины — поднялись в серое декабрьское небо. Над Волгой висел туман, но на высоте он рассеялся, и земля открылась как на ладони: белая, заснеженная, исчерченная следами танков и воронками.

Скиф вёл ударную группу. В наушниках раздался голос Соловьёвой — чёткий, спокойный:

— Седьмой, я — База. Посты ВНОС докладывают: танковая колонна противника движется к Котельниково. До полка, с пехотой на бронетранспортёрах. Прикрытие — «мессеры», до эскадрильи.

— Понял, База. Работаем.

«Илы» пошли в атаку. Штурмовики заходили на колонну с востока, используя низкое солнце как прикрытие — немцы не видели их до последнего. Первый заход — и головной танк задымил, перегородив дорогу. Второй, третий. Зенитки открыли огонь, но «Яки» Рябова уже работали по ним, заставляя замолчать.

А потом появились «мессеры».

Их было двенадцать — шесть пар. Две пары навязали бой истребителям, две зашли на штурмовиков, ещё две остались выше. Скиф заметил среди них три «Фокке-Вульфа» — эти машины теперь появлялись всё чаще.

— Внимание! «Фоккеры» на высоте! В лобовую не лезть!

— Принял! — отозвался Ерёменко.

Скиф зашёл на ведущего «Фокке-Вульфа» с фланга. Немец попытался уйти виражом, но «Як» был манёвреннее на малых высотах. Короткая очередь — и FW-190 задымил, пошёл к земле.

— Двадцать седьмой!

Но бой продолжался. Один «Ил» горел — экипаж выпрыгнул, парашюты раскрылись над степью. Ещё один «Як» из эскадрильи Рябова был подбит — пилот, молодой сержант Кузнецов, тот самый, которого Скиф наставлял в октябре, дотянул до своих и сел на брюхо.

— Уходим! — скомандовал Скиф. — Всем отход!

Колонна горела. Танки стояли, перегородив дорогу. «Мессеры» оттягивались на запад. Задача была выполнена: Манштейн не получил подкреплений в этот день.

--

На земле Скифа ждал Белозёров. Он был мрачен, но уже не так, как в прошлый раз.

— Две машины, — сказал он. — Один экипаж жив, второй… Кузнецов сел на брюхо, но сам цел.

— Это хорошо.

— Хорошо, — согласился Белозёров. — Могло быть хуже.

— Могло.

Подошёл Свиридов. Вид у него был усталый, но довольный.

— Товарищ майор, разрешите доложить: в этом вылете я сбил «мессера». Пятый лично.

— Поздравляю, лейтенант.

— Спасибо. — Он помолчал. — Товарищ майор, я вот что хотел сказать. Спасибо вам.

— За что?

— За то, что научили. За то, что тогда, в июле, поверили. Я после госпиталя не знал, смогу ли снова летать. А теперь — смог.

Скиф посмотрел на него. Молодой лейтенант, пришедший в полк с обожжённой рукой и тремя сбитыми. Теперь у него было пять. И он был жив.

— Это не я, — сказал Скиф. — Это ты сам.

— Нет, товарищ майор. Это вы. Вы верите в людей. И они начинают верить в себя.

Скиф не ответил. Он смотрел, как санитары выгружают раненого стрелка из подбитого «Ила». Парень был жив — без сознания, но жив. Ничего, выживет. Под Сталинградом выживали и не с такими ранениями.

--

Вечером он сидел в землянке и писал письмо.

«Надя, родная. У нас всё нормально. Воюем. Холодно, но мы держимся. Под Сталинградом наступаем — медленно, трудно, но наступаем. Говорят, кольцо вокруг немцев сжимается. Может быть, к весне всё изменится. Леночке передай, что папа её помнит и любит. Пусть учится. После войны всё наладится. Обязательно наладится. Твой Женя».

Он перечитал написанное. Слова были чужие, но чувства — настоящие. Он действительно хотел, чтобы у Нади и Леночки всё наладилось.

В землянку заглянул Соколов.

— Не спите, командир?

— Письмо пишу.

— Это хорошо. Письма — они душу греют. И тем, кто пишет, и тем, кто читает.

— Ты своим пишешь?

— Пишу. Жена в Горьком, дочка там же. Ждут. — Он присел на ящик. — Знаете, товарищ майор, я тут подумал. Ведь год и пять месяцев воюем. А кажется — целая жизнь.

— Война время сжимает.

— Это точно. Но теперь — теперь я верю. Раньше, под Москвой, просто надеялся. А теперь — верю. Мы победим. Может, не завтра. Может, не через месяц. Но победим. Потому что теперь мы сильнее. И потому что у нас есть вы.

Скиф не ответил. Он сидел и смотрел на огонёк керосиновой лампы. Где-то там, за Волгой, в заснеженной степи, догорали немецкие танки. Где-то в тылу ждали писем. А здесь, под Сталинградом, полк готовился к новому дню.

Война продолжалась. Но теперь они точно знали: перелом — вот он. Совсем близко. И нужно просто делать своё дело. Завтра, послезавтра, до самого конца.

А потом — мир. И яблони.