Глава 46. Сталинград

Говорят, под Сталинградом даже небо горит. Мы в этом убедились.

Ноябрь пришёл на Волгу с ледяным ветром и низкими, рваными облаками. Аэродром, на котором разместился полк, находился на левом берегу, километрах в двадцати от города. Собственно, аэродромом это можно было назвать с большой натяжкой: укатанная грунтовая полоса, несколько полуразрушенных ангаров и вышка КДП, собранная из обгорелых досок. Но выбирать не приходилось — Сталинград задыхался, и каждый самолёт был на счету.

Скиф стоял на краю лётного поля и смотрел на запад. Там, за Волгой, поднимались столбы дыма — город горел уже который месяц, и казалось, что гореть будет вечно. Даже здесь, на левом берегу, воздух был пропитан гарью, а по ночам небо окрашивалось багровым заревом пожаров. Где-то там, в руинах, дрались наши. И каждый день им нужна была помощь с воздуха.

— Товарищ майор, — окликнул его знакомый голос.

Скиф обернулся. Соколов шёл к нему, кутаясь в промасленный ватник. Техник похудел за последние недели, под глазами залегли тени, но держался он бодро.

— Чай, командир. Пока горячий.

— Спасибо. — Скиф принял кружку. — Как машины?

— Терпимо. Три «Яка» в ремонте — движки перегреваются, сволочи, на здешней пыли. Но к утру будут готовы.

— А «Илы»?

— У Белозёрова два стоят без моторов. Запчастей не хватает. Я уже и в штаб дивизии писал, и к соседям ходил — пока глухо.

Скиф кивнул. Снабжение под Сталинградом было скверным. Железную дорогу бомбили, баржи с грузами топили, а то, что доходило, распределяли по крохам. Полк жил на голодном пайке: горючего в обрез, боеприпасов в обрез, даже продовольствие привозили с перебоями. Но люди держались.

— Я поговорю с командованием, — сказал он. — Может, что-то перепадёт.

— Если перепадёт — я хоть из болота движки соберу, — усмехнулся Соколов. — Лишь бы летать.

Он закурил и ушёл к машинам, а Скиф остался стоять, глядя на дымы над Сталинградом. Где-то там, в руинах, шли уличные бои — немцы и наши дрались за каждый дом, за каждую лестничную клетку. Сводки приходили путаные, противоречивые: то наши контратакуют, то немцы прорываются к Волге. Но одно было ясно: город держится.

--

В штабной землянке — она же командный пункт полка — было холодно и накурено. Рябов, Ерёменко, Гриднев и Белозёров сидели на снарядных ящиках, закутавшись в меховые куртки. Скиф, войдя, стряхнул с фуражки снег — за ночь выпал первый, ещё робкий, но уже напоминавший о близкой зиме.

— Значит, так, товарищи. Получен приказ. Завтра — штурмовка немецких позиций в районе Мамаева кургана.

— Мамаев курган, — повторил Рябов. — Там же ад. Зениток — как грязи.

— Знаю. Поэтому идём двумя эшелонами. Белозёров — твои «Илы» работают по артиллерийским позициям. Мы прикрываем. Первый эшелон — Рябов, второй — мой. Ерёменко — резерв на высоте. Гриднев — ты со мной.

— Есть, — коротко ответил Гриднев.

— Вопросы?

— Разрешите, товарищ майор? — подал голос Свиридов, который теперь командовал звеном во второй эскадрилье.

— Разрешаю.

— Говорят, немцы подтянули сюда «Фокке-Вульфы». Это правда?

— Правда. Разведка доложила: в районе Сталинграда появились FW-190. Машина серьёзная — быстрее «мессера», лучше вооружена. Но у неё мотор воздушного охлаждения, и на малых высотах она теряет в манёвренности. Учтите это.

Свиридов кивнул. Скиф обвёл взглядом своих командиров — усталых, но собранных. За этот год они стали ему почти семьёй. Рябов — жёсткий, но справедливый. Ерёменко — когда-то неуверенный, а теперь надёжный как скала. Гриднев — спокойный, методичный. Белозёров — командир штурмовиков, для которого не было невыполнимых задач.

— Тогда готовьте людей. Вылет завтра на рассвете.

--

Вечером Скиф зашёл в аппаратную. Соловьёва сидела у коммутатора, с неизменной кружкой остывшего чая и журналом связи. Увидев командира, она отложила наушники.

— Товарищ майор. Сводка из дивизии: завтра ожидается облачность, возможен снег.

— Знаю. Как связь?

— Держится. Кабель опять перебило — на этот раз у переправы. Но я уже срастила.

— Опять сама?

— А кто? — она чуть улыбнулась. — Монтёр всё ещё в госпитале, а связь нужна. Вы же знаете: без связи — как без глаз.

Скиф кивнул. Он знал. И ценил её упрямство.

— Как вы тут вообще? — спросил он. — Холодно, голодно. Держитесь?

— Держимся. У нас печка есть, чай почти горячий. — Она помолчала. — Товарищ майор, разрешите личный вопрос?

— Разрешаю.

— Вы когда-нибудь думаете о том, что будет после войны? Ну, не о саде с яблонями — это я уже слышала. А о себе. О том, кем вы будете.

Скиф задумался. Она задала вопрос, на который он сам не знал ответа. Кем он будет после войны? Лётчиком-инструктором, как до попадания в прошлое? Командиром полка, как сейчас? Или просто человеком, который вернётся к женщине, ждущей его в тылу?

— Не знаю, — сказал он честно. — Наверное, тем, кем нужно.

— А кем нужно?

— Тем, кто поможет людям жить дальше. Учить, строить, лечить — не важно. Лишь бы не воевать.

— Это хорошо, — сказала она. — Мне кажется, у вас получится.

— Почему?

— Потому что вы умеете учить. И умеете слушать. Это редкое сочетание.

Скиф усмехнулся. За эти месяцы он привык, что Соловьёва говорит то, что думает. И это было ценно.

— Ладно, младший сержант. Идите спать. Завтра трудный день.

— Есть. Спокойной ночи.

Он вышел из аппаратной. Над аэродромом висела тишина — только ветер свистел в проводах да где-то далеко, на западе, ухали разрывы. Где-то там, за Волгой, горел Сталинград. А здесь, на левом берегу, полк готовился к новому дню.

--

Вылет назначили на рассвете, но погода внесла свои коррективы: над Волгой поднялся туман, густой, как молоко, и видимость упала почти до нуля. Командование перенесло вылет на два часа позже.

Скиф использовал это время, чтобы ещё раз пройтись по машинам. Соколов, как всегда, возился с движком — теперь он налаживал карбюратор на одном из «Яков», который вчера глох на малых оборотах.

— Ну что там? — спросил Скиф.

— Да всё то же. Пыль. Она здесь везде. В движках, в карбюраторах, в лёгких. Ты её чистишь, а она снова лезет. Ничего, приноровимся.

— Долго ещё?

— К вылету будет готов. Не в первый раз.

Скиф кивнул и пошёл дальше. У соседнего капонира Нестеров и Свиридов проверяли боекомплект — оружейники набивали ленты патронами. Нестеров, увидев командира, вытянулся:

— Товарищ майор, разрешите вопрос?

— Разрешаю.

— Говорят, под Сталинградом скоро всё решится. Это правда?

— Кто говорит?

— Да все. Связисты, тыловики. Будто бы готовится большое наступление.

Скиф помолчал. Он знал, что наступление действительно готовится — операция «Уран», которая начнётся девятнадцатого ноября и переломит ход войны. Но здесь, в начале ноября, это была пока тайна. И он не имел права её раскрывать.

— Будет наступление, — сказал он. — Когда — не знаю. Но будет. А наша задача — сделать так, чтобы к тому моменту у немцев было как можно меньше самолётов.

— Понял, — кивнул Нестеров.

— Тогда готовьтесь. Вылет через час.

--

Туман рассеялся, и полк поднялся в воздух.

Двадцать пять «Яков» и десять «Илов» — потери последних дней сократили число исправных машин — взяли курс на Мамаев курган. Под крылом проплывали руины Сталинграда: разбитые дома, обгорелые остовы заводов, изрытая воронками земля. Город, ещё год назад бывший мирным, теперь напоминал лунный пейзаж.

В наушниках раздался голос Соловьёвой:

— Седьмой, я — База. Вижу цель. Артиллерийские позиции на северном склоне кургана. Прикрытие — зенитки и «мессеры».

— Понял, База. Работаем.

«Илы» пошли в атаку первыми. Штурмовики, тяжёлые и неповоротливые, заходили на немецкие позиции, поливая их из пушек. Одно орудие замолчало, другое, третье. С земли ударили зенитки — трассеры потянулись в небо. Один «Ил» задымил, но продолжал идти на цель. Белозёров работал грамотно: его группа зашла с востока, отработала и сразу ушла в сторону, освобождая дорогу второй волне.

А потом появились «мессеры».

Их было двенадцать — шесть пар. Две пары навязали бой истребителям прикрытия, две зашли на штурмовиков, ещё две остались выше, контролируя пространство. Скиф заметил среди них две машины с более широкими капотами и характерными силуэтами — «Фокке-Вульфы», те самые, о которых говорил Свиридов.

— Внимание всем! «Фоккеры» на высоте! В лобовую не лезть, уходить виражом!

— Принял! — отозвался Рябов.

«Яки» Рябова связали боем первую группу «мессеров». Скиф зашёл на ведущего «Фокке-Вульфа» с фланга — немец не ожидал атаки с этой стороны, и очередь прошила ему крыло. FW-190 задымил и пошёл к земле.

— Двадцать шестой! — крикнул кто-то в эфире.

Но бой продолжался. Ещё один «Як» горел — пилот выпрыгнул, парашют раскрылся над самыми руинами. Ещё один «Ил» был подбит, но дотянул до Волги и сел на брюхо на левом берегу.

— Уходим! — скомандовал Скиф. — Всем отход!

Группа начала выходить из боя. Артиллерийские позиции были подавлены. «Мессеры» и «Фоккеры» оттягивались на запад. Задача выполнена.

--

На земле Скифа ждал Белозёров. Командир штурмовиков был мрачнее тучи.

— Две машины потеряли, — сказал он. — Один экипаж жив, второй… не знаю.

— Видел. Выпрыгнули?

— Не уверен. Там зенитка накрыла прямо над целью.

Скиф помолчал. Каждая потеря была как нож в сердце. Но он знал: под Сталинградом потери будут ещё. Много потерь.

— Крепись, капитан, — сказал он. — Завтра новый вылет.

— Знаю. — Белозёров вытер лицо рукавом. — Просто иногда сил нет.

— Понимаю. Но мы должны.

— Должны, — согласил тот. — Ладно, пойду к своим.

Он ушёл. Скиф остался стоять, глядя на дымы над Сталинградом. Где-то там, в руинах, дрались наши. И каждый вылет, каждая штурмовка давали им шанс. Пусть небольшой, но шанс.

Подошла Соловьёва. Протянула конверт.

— Товарищ майор, вам письмо. Из Серпухова.

Скиф взял конверт. Почерк Лидин — он узнал его сразу. Развернул листок.

«Дорогой Евгений Викторович. У нас всё хорошо. Саша продолжает преподавать, его курс выживания теперь обязателен для всех пилотов. Я работаю, держусь. Недавно получили письмо от Зацепина — он передаёт вам привет и говорит, что ваш метод стал основным для всей авиации. Мы гордимся вами. Берегите себя. Ваши Лида и Саша».

Он перечитал письмо. Потом аккуратно сложил и убрал в карман гимнастёрки.

— Хорошие новости? — спросила Соловьёва.

— Хорошие. Друзья живы.

— Это главное.

— Да. Это главное.

--

Вечером Скиф сидел у своего «Яка». Двадцать шесть звёздочек на борту — двадцать шесть сбитых. Война продолжалась. Впереди было контрнаступление, о котором он знал, но не мог рассказать никому. Впереди были Сталинград, Курск, Берлин. Три года войны — или, может, два с половиной. Он знал, что Победа будет. Но до неё нужно было дожить.

Подошёл Соколов. Протянул кружку.

— Чай, командир. Пока горячий.

— Спасибо.

— Завтра опять вылет?

— Опять.

— Ну, значит, будем готовить машины.

— Готовь.

Соколов закурил и ушёл к ангарам. Скиф остался сидеть, глядя на багровое зарево над городом. Год и пять месяцев войны. А кажется — вечность.

Но он знал: перелом близко. Совсем близко. И нужно просто делать своё дело. Как всегда. Завтра, послезавтра, до самого конца.