Глава 45. Октябрь

Октябрь — это не просто осень. Это рубеж, за которым снова зима, снова холода и снова надежда, что к весне что-то изменится.

Октябрь пришёл с затяжными дождями и первыми заморозками. Листва с берёз облетела почти полностью, и лес вокруг аэродрома стоял голый, прозрачный, словно нарисованный тушью на сером небе. Дороги развезло так, что даже полуторки буксовали, а техникам приходилось вытаскивать застрявшие машины трактором. Взлётная полоса, ещё в сентябре относительно твёрдая, теперь напоминала болото, и каждый взлёт был риском.

Скиф стоял у своего «Яка» и смотрел, как Соколов с Дроновым, матерясь вполголоса, меняют очередную прокладку на движке. Техник, заметив его взгляд, выпрямился и, вытирая руки ветошью, сказал:

— Чай, командир? Пока горячий.

— Давай.

Кружка обжигала пальцы. Чай был, как всегда, горьковатый, с привкусом железа — Соколов заваривал его прямо в термосе, по-походному. Скиф сделал глоток и почувствовал, как тепло разливается по телу. Октябрь в этом году был сырым, промозглым, и холод забирался под гимнастёрку, несмотря на тёплую куртку.

— Ну что, командир, — Соколов закурил, привалившись плечом к фюзеляжу. — Ещё один год почти прожили. А кажется — вечность.

— Война время сжимает, — повторил Скиф свою привычную фразу.

— Это точно. Я вот иногда думаю: что было год назад? А год назад мы под Карпово сидели, «Ишачки» латали. Вы тогда ещё лейтенантом были.

— Был.

— А теперь — майор, командир полка. Двадцать пять сбитых. О вас уже легенды ходят.

Скиф усмехнулся.

— Легенды — это лишнее. Лишь бы люди живы были.

— Люди — да. Но легенды тоже нужны. Чтобы верили. Чтобы знали: есть на кого равняться.

Соколов затянулся, выпустил дым и вдруг сказал негромко:

— Я вот что хотел спросить, товарищ майор. Вы когда-нибудь думаете о том, что будет после войны?

Скиф помолчал. Он думал об этом часто, но редко позволял себе задерживаться на этих мыслях. Слишком многое нужно было сделать сейчас, в настоящем. Но иногда, в редкие минуты затишья, он представлял: мирное небо. Тишина. И женщина, которую он никогда не видел, но которая писала ему письма. И девочка, которая называла его папой.

— Думаю, — сказал он наконец. — Иногда.

— И что?

— Не знаю. Может, сад посажу.

— Яблони?

— Яблони.

Соколов кивнул, словно это было самое правильное решение.

— Я тоже сад посажу. У меня жена в Горьком, дочка. Они ждут. А после войны — только сад. И никакой войны больше. Никогда.

Они помолчали. Дождь усилился, забарабанил по крыльям «Яка». Где-то вдалеке, на западе, глухо ухали разрывы — фронт не затихал ни на час.

--

В штабной землянке было тепло и накурено. Рябов, Ерёменко, Гриднев и Белозёров сидели за грубо сколоченным столом, разложив карты. Скиф, войдя, стряхнул капли дождя с фуражки и сел на свободный ящик.

— Значит, так, товарищи. Получен новый приказ. Полк перебрасывают на юг.

— На юг? — Рябов удивлённо поднял брови. — Куда именно?

— Под Сталинград.

В землянке повисла тишина. Сталинград — это слово уже несколько месяцев гремело в сводках. Там шли тяжелейшие бои, город превратился в руины, и немцы, несмотря на огромные потери, продолжали рваться к Волге. Скиф знал из учебников истории, что именно там, под Сталинградом, произойдёт коренной перелом в войне. Но здесь, в октябре сорок второго, никто ещё не знал этого наверняка.

— Когда вылетаем? — спросил Ерёменко.

— Через трое суток. Машины готовить к дальней дороге. Техники уже получили приказ — Соколов с Дроновым будут перебирать движки. Горючего возьмём с запасом, на новом месте может не быть.

— А мы? — спросил Белозёров. — Штурмовики тоже?

— Твои «Илы» — с нами. Будем работать вместе. Под Сталинградом каждый самолёт на счету.

Белозёров кивнул. Он уже привык, что его эскадрилья — часть полка Седьмого, и не представлял себе другой службы.

— Вопросы?

— Разрешите, товарищ майор? — подал голос Гриднев.

— Разрешаю.

— Под Сталинградом, говорят, ад. Это правда?

— Правда, — сказал Скиф. — Но мы там нужны. И мы справимся. Как справлялись здесь.

Гриднев помолчал, потом кивнул.

— Тогда готовьте людей. Вылет через трое суток. Вопросы есть?

Вопросов не было.

--

Вечером Скиф зашёл в аппаратную. Соловьёва сидела у коммутатора, в наушниках, и что-то быстро записывала в журнал. Увидев командира, она сняла наушники и хотела встать, но он махнул рукой: сиди.

— Как связь, младший сержант?

— Работает, товарищ майор. Канал с дивизией устойчивый. Только что приняла сводку: немцы усилили авиацию под Сталинградом. Наших штурмовиков бьют.

— Знаю. Поэтому нас туда и переводят.

— Я слышала. — Она помолчала. — Товарищ майор, разрешите личный вопрос?

— Разрешаю.

— Говорят, под Сталинградом очень тяжело. Вы не боитесь?

Скиф посмотрел на неё. За эти месяцы Соловьёва изменилась: исчезла юношеская угловатость, взгляд стал спокойнее, увереннее. Но сейчас в её глазах снова мелькнула тревога — та самая, которую он видел у всех, кто впервые слышал о Сталинграде.

— Боюсь, — сказал он. — Но это не повод не лететь.

— Я понимаю. Просто…

— Просто что?

— Просто иногда хочется, чтобы всё это кончилось. Чтобы не было больше вылетов, потерь, писем с соболезнованиями. Чтобы люди перестали гибнуть.

Скиф помолчал. Он знал: это кончится. Но не сейчас. И не через месяц. И даже не через год.

— Кончится, — сказал он. — Обязательно кончится. Но пока — мы должны делать своё дело.

— Я знаю. — Она чуть улыбнулась. — Поэтому я здесь.

— Вот и правильно. Готовьте связь, младший сержант. Завтра — учебный вылет. А послезавтра — в дорогу.

— Есть.

Он вышел из аппаратной. Дождь кончился, и над аэродромом проступили первые звёзды. Где-то далеко, в Серпухове, Лида и Куронен, наверное, сидели на крыльце санчасти и смотрели на те же звёзды. Где-то в тылу Надя и Леночка перечитывали его письма. А здесь, под Издешково, полк готовился к новому этапу войны.

--

Учебный вылет провели на следующее утро.

Скиф поднял две пары: сам с Нестеровым и Свиридов с молодым сержантом из последнего пополнения. Отрабатывали парное взаимодействие на малых высотах — то, что особенно пригодится под Сталинградом, где бои шли над самыми руинами.

Нестеров, как всегда, держался безупречно: дистанция — двести метров, ни больше ни меньше. Свиридов тоже не подвёл — чувствовался опыт, полученный ещё под Харьковом. А вот молодой сержант нервничал: отставал на виражах, терял ведущего из виду. Скиф отметил это и после посадки подозвал его к себе.

— Сержант, фамилия?

— Кузнецов, товарищ майор.

— Кузнецов, ты на вираже отстаёшь. Почему?

— Не знаю, товарищ майор. Стараюсь, но не получается.

— Стараться мало. Надо чувствовать машину. Ты её боишься?

Сержант замялся.

— Немного.

— Это нормально. Все боятся поначалу. Но страх должен быть фоном, как шум мотора. Ты его слышишь, но ты его не слушаешь. Понял?

— Понял, товарищ майор.

— Тогда завтра — ещё один учебный вылет. Свиридов, возьмёшь его ведомым?

— Так точно, — ответил Свиридов.

— Вот и ладно. Идите.

Сержант Кузнецов ушёл, всё ещё подавленный, но уже с искоркой решимости в глазах. Скиф проводил его взглядом и подумал: из таких вот мальчишек, которые боятся, но летят, и состоит армия. Из тех, кто преодолевает страх. Из тех, кто не сдаётся.

--

Через трое суток полк поднялся в воздух.

Тридцать «Яков» и двенадцать «Илов» взяли курс на юг. Под крылом проплывали леса, поля, деревни, уже тронутые осенней желтизной. Где-то там, впереди, ждал Сталинград — город, который станет символом перелома. Скиф знал это из учебников истории. Но здесь, в октябре сорок второго, никто ещё не знал.

В наушниках раздался голос Соловьёвой — чёткий, спокойный, как всегда:

— Седьмой, я — База. Колонна следует по курсу. Видимость нормальная.

— Понял, База. Продолжаем.

Он обернулся. Строй держался плотно. Нестеров — справа и чуть сзади. Рябов — слева, со своей эскадрильей. Белозёров вёл «Илы» чуть ниже. Ерёменко и Гриднев замыкали.

Война продолжалась. Но теперь они летели на юг, к новому рубежу. И Скиф знал: это только начало. Начало долгого пути, который закончится в Берлине. Но пока — впереди был Сталинград. И нужно было просто делать своё дело. Завтра, послезавтра, до самого конца.