Глава 44. Сентябрь

Сентябрь — время сбора урожая. Даже на войне мы собираем свой урожай. Горький, но необходимый.

Сентябрь пришёл с дождями и первой желтизной на берёзах.

После августовской жары погода переменилась резко, словно кто-то повернул рубильник. Небо затянуло низкими облаками, заморосил мелкий, противный дождь, и взлётная полоса снова раскисла. Техники ворчали, но уже без прежнего отчаяния — за год они привыкли ко всему. Соколов, набрасывая брезент на движок, философски заметил:

— Осень. Опять грязь. Опять дожди. Хорошо хоть не зима.

— Привык? — спросил Скиф.

— Ко всему привыкаешь, командир. Даже к войне.

Скиф кивнул. Он и сам заметил, что за этот год изменился. Стал спокойнее, что ли. Или просто устал так, что эмоции притупились. Он уже не вздрагивал от разрывов, не просыпался в холодном поту после каждого вылета. Война стала рутиной. Страшной, кровавой, но рутиной.

Впрочем, иногда он ловил себя на мысли, что это и есть самое страшное — привыкнуть.

--

В середине сентября полк получил новый приказ.

Скифа вызвали в штаб дивизии — теперь он располагался в бывшем помещичьем доме на окраине Издешково. Дом был крепкий, кирпичный, с уцелевшей крышей и даже с печным отоплением. Внутри пахло табаком, кожей и сырыми картами.

Генерал-майор Новиков — всё тот же, с обветренным лицом и усталыми, но цепкими глазами — сидел за массивным столом. Увидев Скифа, он кивнул:

— А, Степанов. Садись.

Скиф сел. Новиков разложил на столе карту.

— Обстановка на фронте тебе известна. Ржевский выступ держится, но немцы подтянули резервы и пытаются контратаковать. Нам нужно ослабить их авиацию. Есть данные, что на аэродроме под Сычёвкой базируется крупная группа бомбардировщиков — до сорока «Юнкерсов» и «Хейнкелей». Прикрытие — эскадрилья «мессеров».

— Хотим ударить по аэродрому? — спросил Скиф.

— Именно. Как Бобруйск в прошлом году.

Скиф помнил Бобруйск. Тогда, в августе сорок первого, его группа впервые ударила по немецкому аэродрому и сорвала налёт на Могилёв. С тех пор прошёл год, но тактика не изменилась: лучший способ остановить бомбардировщики — уничтожить их на земле.

— Состав группы?

— Твой полк — истребители прикрытия и часть штурмовиков Белозёрова. Плюс эскадрилья пикировщиков Пе-2 из соседнего полка. Удар на рассвете. Задача: уничтожить самолёты на стоянках, склады ГСМ, полосу.

— Когда?

— Завтра.

Скиф кивнул. Он знал, что времени на подготовку почти нет. Но ждать было нельзя: если немцы поднимут бомбардировщики первыми, удар придётся по нашим наступающим частям. А там — сотни, если не тысячи жизней.

— Справишься?

— Справимся.

— Тогда иди. Готовь людей.

--

Вечером Скиф собрал командиров в штабной землянке. Рябов, Ерёменко, Гриднев и Белозёров сидели на ящиках, разложив на коленях карты. Скиф коротко обрисовал задачу.

— Удар по аэродрому. Идём тремя группами. Первая — пикировщики Пе-2, они бьют по стоянкам и складам ГСМ. Вторая — Белозёров, твои «Илы» работают по зенитным позициям и добивают уцелевшие машины. Третья — мы, истребители. Прикрываем обе группы и связываем «мессеров», если они попытаются взлететь.

— Сколько «мессеров» ожидается? — спросил Рябов.

— По данным разведки — до эскадрильи. Может, больше. Поэтому идём двумя эшелонами. Первый — Рябов, непосредственное прикрытие штурмовиков. Второй — мой, ударная группа. Ерёменко — резерв на высоте.

— Принято, — кивнул Ерёменко.

— Вопросы?

— Когда вылет? — спросил Белозёров.

— Затемно. В четыре утра. Чтобы быть над целью с первыми лучами солнца.

Все переглянулись. Вылетать в темноте, да ещё и в такую погоду — дело рискованное. Но другого выхода не было.

— Готовьте людей, — сказал Скиф. — Завтра трудный день.

--

Ночь перед вылетом была дождливой.

Скиф почти не спал. Он лежал на нарах и прокручивал в голове план операции. Аэродром под Сычёвкой был хорошо защищён: зенитки, прожектора, истребительное прикрытие. Но удар на рассвете, когда немцы ещё не успеют поднять машины, давал шанс на успех. Так уже было под Бобруйском — должно сработать и сейчас.

В землянку заглянула Соловьёва.

— Товарищ майор, не спите?

— Не спится. А вы что?

— Связь проверяла. Канал с пикировщиками настроен, всё работает.

— Хорошо. Садитесь.

Она села на ящик. Вид у неё был усталый — видно, тоже не спала.

— Волнуетесь? — спросил Скиф.

— Есть немного. Всё-таки большой вылет.

— Это нормально. Перед каждым большим вылетом волнуются все. Даже те, кто говорит, что нет.

— А вы?

— И я.

Она чуть улыбнулась.

— Мне казалось, вы вообще ничего не боитесь.

— Боюсь. Просто не показываю.

— Почему?

— Потому что они смотрят на меня. — Скиф кивнул в сторону выхода, где спали его пилоты. — Если командир боится — они боятся вдвойне. А в бою страх убивает.

Соловьёва помолчала.

— Знаете, товарищ майор, я рада, что попала в ваш полк.

— Почему?

— Потому что здесь люди. Настоящие. И командир — настоящий.

Скиф не ответил. Он смотрел на огонёк керосиновой лампы и думал о том, что такие, как Соловьёва, — они и есть стержень армии. Невидимые, незаметные, но без которых всё рухнет.

— Идите спать, младший сержант. Завтра трудный день.

— Есть. Спокойной ночи.

— Спокойной.

Она вышла. Скиф остался один. Он ещё посидел, глядя на карту, потом лёг и закрыл глаза. Завтра будет бой. Один из многих. Но он будет к нему готов.

--

Вылетели затемно.

Дождь кончился, но облака висели низко, почти цепляясь за верхушки сосен. Скиф вёл группу в серой предрассветной мгле, ориентируясь по приборам и редким разрывам в тучах. Двадцать «Яков», двенадцать «Илов» и десять Пе-2 — такая армада ещё никогда не поднималась с аэродрома в Издешково.

В наушниках раздался голос Соловьёвой — чёткий, спокойный:

— Седьмой, я — База. Группа на подходе. Цель — аэродром Сычёвка. Видимость низкая, но цель подтверждаю.

— Понял, База. Работаем.

Пе-2 пошли в атаку первыми. Пикировщики заходили на стоянки, сбрасывая бомбы. Один «Юнкерс» вспыхнул, другой, третий. Склады ГСМ взорвались, озарив аэродром оранжевым заревом. «Илы» Белозёрова добавили по зенитным позициям, заставляя их замолчать.

А потом появились «мессеры».

Их было двенадцать — шесть пар. Те немногие, что успели взлететь с дальней полосы. Они заходили со стороны леса, пытаясь перехватить пикировщиков.

— Рябов, прикрой! — скомандовал Скиф.

— Прикрываю!

«Яки» Рябова связали «мессеров» боем. Скиф зашёл с фланга и снял ведущего. Двадцать пятый. Ерёменко со своей резервной группой ударил сверху, заставляя немцев рассыпать строй. Один «мессер» задымил и пошёл к земле. Второй отвернул.

Аэродром горел. «Юнкерсы» и «Хейнкели» пылали на стоянках. Склады взрывались. Полоса была изрыта воронками. Задача выполнена.

— Уходим! — скомандовал Скиф.

Группа развернулась и взяла курс на базу.

--

На земле Скифа ждал Новиков. Генерал лично приехал на аэродром, чтобы поздравить полк.

— Отличная работа, Степанов. Аэродром уничтожен. Немцы сегодня не взлетят.

— Спасибо, товарищ генерал.

— Представляю тебя к ордену Красного Знамени. И твоих людей — тоже.

— Служу Советскому Союзу.

Новиков хлопнул его по плечу и ушёл к штабу. Скиф остался стоять, глядя на закат. Двадцать пять звёздочек на борту «Яка». Год и три месяца войны. А впереди — ещё два с половиной года. Сталинград, Курск, Берлин. Он знал это, но не мог рассказать никому.

Подошла Соловьёва.

— Товарищ майор, вам письмо.

— Опять? — он усмехнулся. — Что-то часто.

— На этот раз не из Серпухова. Из тыла.

Скиф взял конверт. Обратный адрес был незнакомый. Он развернул листок.

«Женя, родной. У нас всё хорошо. Леночка пошла в школу. Учится на отлично, вся в тебя. Мама поправилась, шлёт привет. Мы ждём тебя. Возвращайся живым. Твоя Надя».

Он перечитал письмо дважды. Потом аккуратно сложил и убрал в карман гимнастёрки — туда же, где лежали письма от Лиды и Куронена и карта, которую он хранил с первого дня.

Теперь у него было четыре письма. Четыре якоря. Четыре причины возвращаться.

— Хорошие новости? — спросила Соловьёва.

— Очень хорошие. Дочка в школу пошла.

— Это правильно, — она улыбнулась. — После войны всем учиться надо будет. И детям, и взрослым.

— Надо, — согласился Скиф.

Он пошёл к своему «Яку». Завтра будет новый бой. Но сегодня он был жив. И его люди были живы. И где-то в тылу его ждали.

Война продолжалась. Но теперь они точно знали: они победят. Потому что за ними — правда. И потому что они умели ждать. Ждать писем, ждать возвращений, ждать победы. И это ожидание было самым трудным и самым важным делом на войне.