Глава 32. Разговор

Война — это не только бои. Это ещё и умение отвечать на неудобные вопросы.

Ноябрь пришёл с морозами.

Земля промёрзла, и грунтовые полосы Кубинки наконец-то перестали раскисать. Теперь главным врагом стал холод: техники утепляли движки, пилоты кутались в меховые куртки, а по утрам приходилось отогревать моторы паяльными лампами. Масло густело на морозе, металл становился хрупким, и Соколов с Дроновым проводили у машин вдвое больше времени, чем обычно.

Но вылеты не прекращались. Немцы рвались к Москве, и авиация работала на износ.

Полк Скифа воевал уже полтора месяца. За это время он провёл больше тридцати боевых вылетов, потерял одиннадцать пилотов и сбил почти три десятка немецких машин. Пополнение прибывало регулярно — сержанты из училищ, лейтенанты из госпиталей, даже несколько опытных пилотов, переведённых из других частей. За две недели, прошедшие после перебазирования в Кубинку, из рембазы перегнали пять восстановленных И-16, и теперь на стоянках стояли уже не двадцать четыре машины, а тридцать — правда, половина из них постоянно была в ремонте.

Техники едва справлялись. Соколов осунулся, но держался, Дронов работал за двоих, а новички-мотористы, прибывшие с пополнением, только учились.

— Ничего, — говорил Соколов, оглядывая стоянку. — Справимся. Лишь бы запчасти давали.

Запчасти давали с перебоями. Но полк летал.

--

В тот вечер Скиф собрал командиров эскадрилий в землянке.

Землянка была тесной — четыре человека уже с трудом в ней помещались. На ящиках из-под снарядов сидели Рябов, Ерёменко и Гриднев. На стене висела карта, исчерченная карандашными пометками. Керосиновая лампа чадила, и воздух был сизым от табачного дыма.

— Завтра — снова сопровождение, — начал Скиф. — «Илы» пойдут под Солнечногорск. По данным разведки, немцы подтянули туда танки. Штурмовики будут их утюжить. Наша задача — прикрытие.

— Сколько «мессеров» ожидается? — спросил Рябов.

— Разведка даёт до эскадрильи. Может, больше. Поэтому идём двумя эшелонами. Первая эскадрилья — непосредственное прикрытие штурмовиков. Вторая — ударная группа. Третья — резерв на высоте.

— Опять мои в резерве? — хмуро спросил Гриднев.

— Твои — самые опытные после Рябова. Если «мессеры» прорвутся — вся надежда на вас.

Гриднев кивнул. Он понимал: резерв — это не ссылка. Это доверие.

— Вопросы?

Вопросов не было. Командиры эскадрилий поднялись и направились к выходу. Ерёменко задержался.

— Товарищ майор, разрешите личный вопрос?

— Разрешаю.

Он помялся, переступил с ноги на ногу. Скиф уже знал эту его манеру: когда Ерёменко мялся, значит, собирался сказать что-то важное.

— Я вот что хотел спросить. Вы воюете с конца июня. Всего четыре с половиной месяца. А уже майор, командир полка. У меня, например, выслуга — три года, а я всё капитан. И у Рябова так же. Я не в обиду, поймите правильно. Просто… как так?

Скиф ожидал этого вопроса. Рано или поздно кто-то должен был его задать. Он не удивился и не разозлился. Просто кивнул.

— Садитесь, капитан.

Ерёменко сел на ящик. Скиф опустился напротив, пододвинул лампу, чтобы лучше видеть лицо собеседника.

— Вы хотите знать, почему я так быстро получил звание?

— Так точно.

— Тогда слушайте. И не перебивайте.

Он помолчал, собираясь с мыслями. Ему предстояло сказать то, что он никогда не говорил вслух — никому, кроме, может быть, Соколова. Но сейчас это было нужно. Не для него — для Ерёменко.

— Я начал воевать двадцать второго июня. Мой аэродром разбомбили в первый же час. Из всего полка уцелело четыре машины. Четыре — из шестидесяти. Я собрал тех, кто выжил, и повёл их в бой. Мы дрались над Карпово, над Неманом, над Борколабово. Я потерял пятерых за первую неделю. Белкин, Решетников, Ковалев, Потапов, Лапин. Я помню каждого. Каждого.

Ерёменко слушал молча. Скиф продолжал:

— Потом был Могилёв. Потом — учебный центр под Вязьмой. Я учил пилотов воевать по-новому. Не тройками — парами. Не по уставу — по опыту. Через мой центр прошли больше сотни человек. Они воюют сейчас по всему фронту. Многие живы только потому, что я их научил.

Он взял со стола кружку с остывшим чаем, отпил глоток.

— Я сбил пятнадцать машин лично и ещё восемь в группе. Я не говорю это из хвастовства. Я говорю это, чтобы вы поняли: звания дают не за выслугу. Не за возраст. Не за то, сколько ты прослужил. Звания дают за то, что ты сделал. За сбитых. За спасённых. За выученных.

Он поставил кружку.

— Вы воевали с первого дня, капитан. У вас есть опыт. Вы умеете летать. Но сколько у вас сбитых?

— Пять, — негромко ответил Ерёменко.

— Это хорошо. Пять сбитых — это пять спасённых жизней на земле. Но этого мало для майора. Командование даёт звания не за выслугу. За результаты. Если вы считаете, что достойны большего, — докажите. В бою. Здесь, в небе. А я поддержу.

Ерёменко поднял глаза. В них больше не было неуверенности. Только решимость — та самая, которую Скиф ждал от него с первого дня.

— Вы правда так думаете?

— Я так живу. Звания — это не награда за прошлое. Это аванс за будущее.

Повисла пауза. Потом Ерёменко медленно кивнул.

— Я понял, товарищ майор. Спасибо за честность.

— Не за что. Идите, готовьте людей. Завтра трудный день.

— Есть.

Ерёменко вышел. Скиф остался один. Он смотрел на огонёк керосиновой лампы и думал о том, что капитан — не последний, кто задаёт этот вопрос. Многие в полку, наверное, думали так же. Но спросить решился только он. И это вызывало уважение.

--

Утро началось с тумана.

Густая белая пелена висела над аэродромом, и первые лучи солнца едва пробивались сквозь неё. Техники матерились, прогревая моторы: на морозе движки заводились с трудом. Соколов, в который раз за утро вытерев руки ветошью, доложил:

— Все тридцать машин к вылету готовы. Пятнадцать — в ремонте, но эти — в строю.

— Добро.

Скиф построил полк перед вылетом. Тридцать пилотов стояли у машин, прогретых и готовых к бою. Пар от дыхания смешивался с выхлопными газами. Лица у всех были разными: у кого-то — решительные, у кого-то — напряжённые, у кого-то — усталые. Но все смотрели на командира.

— Товарищи пилоты, — начал Скиф. — Вчера один из ваших командиров задал мне вопрос. Он спросил: почему я, провоевав четыре с половиной месяца, уже майор, а он, воюющий с первого дня, — всё ещё капитан.

Строй замер. Кто-то бросил быстрый взгляд на Ерёменко. Тот стоял ровно, не отводя глаз, и в его позе не было ни страха, ни смущения.

— Я ответил ему. И хочу, чтобы вы тоже знали. Звания дают не за выслугу. Не за возраст. Не за то, сколько ты прослужил. Звания дают за то, что ты сделал. За сбитых. За спасённых. За выученных.

Он обвёл строй взглядом.

— Я не лучше вас. Я просто делаю свою работу. Так, как умею. И если кто-то из вас считает, что достоин большего, — докажите. В бою. Здесь, в небе. А я поддержу. Потому что мне нужны не просто пилоты. Мне нужны командиры. Те, кто поведёт за собой других.

Строй молчал. Но Скиф видел: его слова попали в цель. Кто-то расправил плечи. Кто-то сжал кулаки.

— А теперь — по машинам. Задача прежняя: сопровождение штурмовиков. Работаем парами, держим строй, не геройствуем. Вопросы?

Вопросов не было.

— Тогда — взлетаем.

--

Вылет прошёл тяжело, но успешно.

«Илы» отработали по немецким позициям под Солнечногорском. Штурмовики прошли над самой землёй, поливая танки из пушек, и ушли на восток, оставляя за собой дым и пламя. «Мессеры» попытались перехватить их на выходе из атаки, но эскадрилья Рябова связала их боем. Гриднев со своей группой, как и было приказано, держал резерв на высоте и ударил в самый нужный момент, когда немцы попытались зайти с фланга. А группа Скифа довершила разгром, заставив «мессеров» отступить.

Потери — один «Ишачок» подбит, но пилот, молодой сержант из последнего пополнения, дотянул до аэродрома и сел на брюхо. Сам он отделался ушибами, а машину к вечеру обещали вернуть в строй.

На земле Скифа ждал Ерёменко. Капитан только что выбрался из кабины, ещё не снял шлемофон, но уже спешил к командиру.

— Товарищ майор. Разрешите доложить.

— Докладывайте.

— В этом вылете я сбил «мессера». Лично. Шестой по счёту.

— Поздравляю, капитан.

— И ещё… — Ерёменко запнулся, подбирая слова. — Я хотел сказать. Тот разговор… Вы были правы. Я не обижаюсь. Наоборот. Теперь я понимаю.

— Что именно?

— Что звания — это не главное. Главное — дело. И люди.

Скиф посмотрел на него. Перед ним стоял уже не тот скованный, бледный перед вылетом капитан, который мялся в землянке. Перед ним стоял командир, который нашёл в себе силы признать свою неправоту. И который только что доказал это в бою.

— Вот теперь вы точно достойны повышения, — сказал Скиф. — Я подпишу представление.

Ерёменко улыбнулся — впервые за всё время их знакомства. Скупо, сдержанно, но искренне.

— Спасибо, товарищ майор.

— Не за что. Идите, отдыхайте. Завтра новый бой.

--

Вечером Скиф сидел у своего «Ишачка». Машина, видавшая виды, теперь несла на борту уже семнадцать звёздочек — семнадцать подтверждённых побед. Соколов, как всегда, возился рядом, перебирая движок соседней машины.

— Я слышал, вы сегодня с Ерёменко беседовали, — сказал техник, не оборачиваясь.

— Было дело.

— И как?

— Кажется, понял.

— Это хорошо. Ерёменко — мужик толковый. Просто неуверенный. А когда в себя поверит — горы свернёт.

— Уже сворачивает. Сегодня шестого сбил.

Соколов хмыкнул, вытирая руки ветошью.

— Значит, не зря вы с ним поговорили.

— Не зря, — согласился Скиф.

Техник помолчал, потом достал кисет и начал сворачивать цигарку. Руки у него были чёрными от масла, но двигались привычно, ловко.

— Знаете, товарищ майор, я за двадцать лет всяких командиров повидал. Которые криком берут. Которые матом. Которые уставом. А вы — словом. И это, я вам скажу, самое трудное. Но и самое верное.

— Ты меня перехваливаешь.

— Ничуть. Просто говорю то, что вижу.

Соколов закурил, выпустил дым в морозный воздух. Стемнело, и на небе проступили первые звёзды.

— До Победы ещё далеко, — сказал он.

— Далеко, — подтвердил Скиф.

— Но теперь я точно знаю: дойдём. Потому что у нас есть вы.

Скиф ничего не ответил. Он смотрел на звёзды и думал о том, что впереди — зима, контрнаступление, новые бои. Тысячи вылетов. Сотни потерь. Но теперь его полк был не просто боевой единицей. Он был командой. И эта команда пошла бы за ним до конца.

Где-то далеко, в Серпухове, Лида и Куронен, наверное, сидели на крыльце санчасти и смотрели на те же звёзды. Где-то в тылу Надя и Леночка перечитывали его письмо. А здесь, в Кубинке, пилоты спали перед завтрашним вылетом.

Скиф поднялся, одёрнул куртку.

— Пойду спать, Соколов. Завтра рано вставать.

— Спокойной ночи, командир.

— Спокойной ночи.

Он зашагал к своей землянке. Завтра будет новый бой. И теперь он знал: его полк к нему готов.