Глава 33. Зима

В декабре под Москвой наступают не только морозы. Наступают наши.

Декабрь пришёл с лютыми холодами.

Столбик термометра опустился ниже тридцати, и аэродром в Кубинке превратился в ледяную пустыню. Снег скрипел под сапогами, техника отказывала на морозе, а моторы приходилось прогревать по два часа перед каждым вылетом. Но теперь холод был не только врагом. Он стал и союзником: немецкая техника, не рассчитанная на русскую зиму, вставала, их пилоты мёрзли в нетопленых кабинах, а наши, привыкшие к морозам, летали.

Пятого декабря началось контрнаступление.

Скиф знал, что оно начнётся. Знал дату, знал направления ударов — Калининский фронт, Западный фронт, Юго-Западный. Но одно дело — помнить это из учебников истории, и совсем другое — видеть своими глазами. Видеть, как сотни танков и тысячи солдат идут вперёд, а не отступают. Как в небе, ещё недавно отданном немцам, теперь господствует советская авиация.

Полк подняли по тревоге на рассвете шестого декабря.

Скиф стоял перед строем в землянке, где ещё вчера разговаривал с Ерёменко. Теперь здесь собрались все тридцать пилотов, готовых к вылету. Лица у всех были разными, но в глазах горело одно и то же: надежда.

— Товарищи, — начал Скиф. — Сегодня ночью наши войска перешли в наступление. Калининский фронт, Западный фронт, Юго-Западный — все двинулись вперёд. Наша задача — поддержка с воздуха. Штурмовка отступающих колонн, прикрытие наших наступающих частей. Работы будет много. Очень много.

Он обвёл строй взглядом.

— Полгода мы отступали. Полгода теряли товарищей, горели в кабинах, выходили из окружения. Теперь — всё. Теперь мы идём вперёд. И горе тому, кто встанет у нас на пути.

Строй взорвался криками. Кто-то сжал кулак, кто-то хлопнул соседа по плечу. Ерёменко, стоявший в первом ряду, крикнул:

— Давно пора, товарищ майор!

— Вот и дождались, — ответил Скиф. — А теперь — по машинам.

--

Вылеты шли один за другим.

Шестого декабря полк сделал четыре боевых вылета. Седьмого — пять. Восьмого — шесть. Пилоты валились с ног, но рвались в небо снова и снова. Техники не спали третьи сутки, готовя машины. Соколов, осунувшийся до неузнаваемости, работал как заведённый, и Дронов не отставал от него.

Немцы отступали.

Скиф видел это своими глазами — с высоты, из кабины «Ишачка». Колонны танков, ещё недавно рвавшихся к Москве, теперь ползли на запад, бросая технику, боеприпасы, раненых. «Илы» утюжили их с бреющего полёта, «Ишачки» прикрывали штурмовиков, отсекая редкие атаки «мессеров». Немецкая авиация ещё огрызалась, но уже не господствовала в небе. У неё кончалось горючее, кончались резервы, кончалась зима — та самая русская зима, к которой они оказались не готовы.

Восьмого декабря Скиф сбил своего восемнадцатого.

Это был «мессер», пытавшийся атаковать группу «Илов» над Волоколамским шоссе. Скиф зашёл ему в хвост со стороны солнца, дал короткую очередь — и немец, задымив, рухнул в лес. Нестеров, державшийся за ним как привязанный, добавил по второму, и тот тоже вышел из боя.

— Восемнадцатый, — сказал Скиф, когда они приземлились.

— Скоро до двадцати дойдёте, товарищ майор, — заметил Соколов, осматривая пробоины в крыле. — Только вы поосторожнее. До Победы ещё далеко, а вы один.

— Я не один. У меня полк.

— Полк — это хорошо. Но беречь себя всё равно надо.

Скиф не ответил. Он смотрел, как садится очередная группа — эскадрилья Рябова возвращалась с задания. Машины были в пробоинах, но все целы. Все вернулись.

--

К середине декабря наступление набрало ход.

Немцев отбросили от Москвы на сто, сто пятьдесят, двести километров. Освободили Клин, Солнечногорск, Истру, Волоколамск. Фронт смещался на запад, и полк Скифа перебазировался следом — сперва под Волоколамск, потом дальше, к Гжатску. Менялись аэродромы, менялись лица в строю: кто-то не возвращался из вылетов, на смену приходило пополнение. Но костяк держался. Рябов, Ерёменко, Гриднев, Нестеров — все были живы. И продолжали летать.

В середине декабря, после освобождения Клина, в полк прибыло пополнение. Восемь сержантов-пилотов, только что из училища, двое опытных лётчиков из госпиталя и несколько человек наземного персонала — техники, мотористы, оружейники. А вместе с ними — молоденькая связистка, которую прислали из штаба дивизии взамен погибшего под Солнечногорском сержанта.

— Ефрейтор Людмила Соловьёва, — представилась она, вытянувшись перед Скифом у входа в штабную землянку. — Прибыла для прохождения службы в качестве связиста.

Скиф оглядел её. Совсем молодая — лет девятнадцать, не больше. Светлые волосы выбивались из-под ушанки, серые глаза смотрели строго, даже сурово. Шинель сидела мешковато, но ремень был затянут по уставу, а сапоги начищены до блеска — насколько это вообще возможно на фронтовом аэродроме. На плече висела полевая сумка с инструментами.

— Откуда, ефрейтор?

— Из Горького. Окончила курсы радистов-связистов при штабе округа. Работала на узле связи в Калинине, пока не эвакуировали. Теперь — сюда.

— Опыт есть?

— Полгода на армейском узле. Знаю аппаратуру, умею работать с шифровками.

— Добро. Пойдёте в распоряжение начальника штаба. У нас связистов не хватает, будете работать на коммутаторе и с переносной рацией.

— Есть!

Она чётко развернулась и направилась к штабной землянке. Скиф проводил её взглядом и подумал, что полк обрастает не только пилотами, но и теми, кто обеспечивает их работу на земле. А без связи на войне — как без глаз.

--

Вечером он зашёл в штаб проверить сводки.

У аппарата сидела Соловьёва. Она сосредоточенно принимала шифровку, записывая колонки цифр в журнал. Наушники сидели на голове чуть кривовато, но движения были чёткими, уверенными. Рядом стояла кружка с остывшим чаем, к которой она даже не притронулась. Увидев командира, она хотела встать, но Скиф махнул рукой: работай.

Когда шифровка была принята, он спросил:

— Как обживаетесь, ефрейтор?

— Нормально, товарищ майор. Аппаратура здесь хорошая, связь устойчивая. Правда, кабель местами перебит — завтра пойду с монтёром чинить.

— Это не женская работа — по морозу с катушкой бегать.

— Война — вообще не женская работа, — спокойно ответила она. — Но кто-то должен.

Скиф не нашёлся что возразить. Он вдруг вспомнил Лиду, которая говорила почти те же слова там, в Могилёве, в полутьме санчасти. Война действительно не спрашивала пола. И женщины на ней делали то, что должны.

— Если что-то понадобится — обращайтесь.

— Спасибо, товарищ майор. Я справлюсь.

Он вышел из штаба. Над аэродромом висела морозная тишина, только где-то на западе, в стороне Гжатска, ещё погромыхивало — фронт уходил всё дальше от Москвы. Война продолжалась.

Но теперь он точно знал: победа будет за ними. Потому что за ними были не только пилоты. За ними были связисты, техники, медсёстры — все, кто делал свою работу. Каждый на своём месте.

--

К концу декабря немцев отбросили ещё дальше.

Полк перебазировался под Вязьму — туда, где когда-то, всего три месяца назад, Скиф создавал свой учебный центр. Теперь от городка почти ничего не осталось: улицы были пусты, дома сожжены, аэродром разбит. Но взлётную полосу уже расчистили, и техники спешно обустраивали капониры.

Скиф стоял на краю лётного поля и смотрел на заснеженные руины. Всё изменилось за эти три месяца. Тогда они отступали, теряли людей, держались из последних сил. Теперь — наступали. И хотя до конца войны было ещё далеко, перелом уже произошёл.

Подошёл Соколов. Протянул кружку с горячим чаем.

— Ну что, командир. Год кончается.

— Кончается, — кивнул Скиф.

— А ведь мы выстояли. Тогда, в июне, я не верил, что доживу до декабря. А вот — живой. И вы живой. И полк живой.

— Полк — да. А многие — нет.

Соколов помолчал. Потом сказал тихо:

— Помянем.

— Помянем.

Они постояли молча, глядя на закат. Где-то в тылу, в Серпухове, Лида и Куронен, наверное, тоже смотрели на это небо. Где-то ещё дальше, в эвакуации, Надя и Леночка ждали писем. А где-то на западе фронт продолжал двигаться.

Сорок первый год заканчивался. Впереди был сорок второй. И новые бои.

Но теперь Скиф знал точно: они победят. Потому что они — здесь. Потому что они дерутся. Потому что не сдаются.